История флирта. Еще раз о черте. То есть о сифилисе.

Влияние его на наше поведение на самом деле еще глубже, чем кажется на первый взгляд. Кроме перечисленного в предыдущей заметке по теме, имеется еще воз и тележка крупного и мелочей, часть из которых, самую значимую в контексте наших штудий, нельзя не упомянуть прежде, чем мы с вами перейдем к двенадцатому источнику.

Начиная от хромоты и необычных, “разных” глаз – примет внешности, по которым с шестнадцатого века люди принялись дружно определять дьявола (кстати, в комплекте шел еще темный цвет кожи, который, вообще-то тоже признак далеко не первой стадии болезни) и заканчивая повально и повсеместно бытующей привычкой если не сплетничать о том, кто с кем когда и как, то по крайней мере интересоваться этим и принимать полученную информацию к сведению. Что в промежутке? Давайте считать.

Всем надоевшая классика деления женщин на мадонн и шлюх, как уже упоминалось в комментариях к предыдущему посту, безусловно, туда же. И это просто гигиеническая практика тех времен.

Жесткие требования верности, выдвигаемые женами мужьям, вплоть до недопуска в супружескую постель после измены – туда же. И это тоже гигиеническая практика.

Привычка считать жизнь после брака законченной – туда же. Как для мужчин, так и для женщин, хотя и по противоположным причинам. И пусть это и не гигиеническая практика, но однозначно связанный с ней вопрос. Женщина успокоится только после рождения здорового первенца, и это будет значить, что она не была заражена внутриутробно (повезло!) и муж тоже не был заражен (два раза повезло!), поэтому и с ребенком все в порядке. Мужчина тоже успокоится только после рождения здорового ребенка – но ненадолго. Дальше он предпочтет держать жену в состоянии беременности постоянно, чтобы гарантировать себя от измен с ее стороны – и постарается скрыть свои измены так тщательно, как только сможет. И разумеется, при этом изгадит еще несколько женских жизней, пока его жена портит нервы родственникам, своим и его.

Женское “не бросай меня-а-а-а”, направленное вслед партнеру любого качества – в ту же копилку. Потому что это уходящему понятно, что с ней все хорошо в смысле инфекций, а следующий в это поверит только год так на четвертый ее одинокой жизни. Которая в те времена, да в Европе, мало того что сама по себе тот еще адочек, а отсутствие мужчины рядом делает женщину или общественной собственностью, или мишенью для всех общественных порицаний, если несчастной не удается получить защиту церкви. А церковь, как известно, бесплатно не защищает. В России в это время немногим лучше, но причина не сифилис, а память о монгольском иге и сформированные оным игом нравы, о которых надо говорить отдельно и не здесь. Оговорюсь коротко: “Кудруна” по сравнению с “Повестью о купце Калашникове” Лермонтова или “Старыми годами” Мельникова-Печерского смотрится еще ничего, почти цивилизованно.

Мужское “о-о-о, она ушла-а-а, я останусь один навсегда-а-а” – тоже туда же. Действительно, в рамках этой парадигмы каждая следующая разорванная связь уменьшает вероятность на успешное завязывание отношений с достойной партнершей.

Родительское “тронул – женись” в отношении дочерей – той же природы, и нет, не возможная беременность причина. Ну вы поняли. В отношении сыновей скорбные вздохи в качестве реакции на информацию о сексуальном дебюте родного чада вкупе с полным отказом от попыток “воспитывать” (читать – навязывать правила и диктовать условия) имеют ту же причину.

Отношение к изменам в обществе имеет те же корни. И из них же растет свойственная семнадцатому веку брезгливая неприязнь аристократов к “простому сословию”, в котором болезнь распространялась, конечно, более активно. И кстати: заметное сокращение социальных лифтов, характерное для 16 и 17 века, имеет не только экономическую природу. И ухудшение общего отношения к внебрачным детям аристократов в Европе тоже. Россия, кстати, этого не знала до самой Отечественной войны 1812 года. Да-да, тогда и завезли. В смысле – массово завезли. При дворе Анны Иоанновны, среди ее “щеголей и вертопрахов”, были и зараженные, конечно, в том числе законодатель мод Густав Левенвольде, но их было немного, и сильно навредить они не успели, несмотря на активность.

Из этого же куста растет и весь подход к сексуальности в ключе “лучше и не начинать”, свойственный готическому периоду, вкупе с, казалось бы, противоречащим ему подходом “все там будем” и поклонение человеческой красоте одновременно с некроэстетикой и постоянными напоминаниями о разложении, гниении и мимолетности как красоты и юности, так и жизни вообще растет именно из постоянного наблюдения рядом людей, гниющих заживо. Кстати, некроэстетика в целом как направление, родом из 16 века. В 17 она достигает расцвета, но первые идеологи и образцы появляются все-таки столетием раньше. Началось все с надгробия какого-то, кажется, графа, который потребовал изобразить его на традиционном изваянии, украшающем могильную плиту, не в прижизненном, так сказать, виде, а выждать два года, открыть гроб, и вот то, что там будет находиться выполнить в мраморе в обнаруженном виде. Единственным он не стал, мода на подобные памятники вполне успешно образовалась и продлилась до самой английской викторианы.

Вектор, заданный всем перечисленным, определил отношение к телесной компоненте жизни человека, как к чему-то достаточно грязному и омерзительному. Из удовольствий не замаранными остались только еда и интриги. А у секса и флирта появилась новая функция: теперь обнародованием частной информации можно было гарантированно опорочить почти кого угодно. Женщину в особенности. Ставкой в игре стала не близость с намеченным партнером, а урон его (но чаще – ее) репутации. Важнее стало получить право заявить о своем успехе и продемонстрировать его, нежели воспользоваться своей победой.

Как это могло выглядеть, вы знаете не хуже меня. Вот только несколько самых общеизвестных примеров. Судьба подвесок Анны Австрийской, описанная Дюма. Спор за право подать стакан воды Анне Стюарт в одноименной пьесе Эжена Скриба. Наконец, “Скандал в Богемии” Конан-Дойля. Это только общеизвестные со школьной скамьи и совершенно травоядные примеры. А ведь есть и “Алая буква” Натаниэля Готторна, не говоря уже о более серьезных вещах, про которые не детям и не на ночь, да и вообще слабонервным не стоит, наверное. Но одно, обыденное и страшное, я все же назову. Это рассказ Булгакова “Звездная сыпь”. Он относится к циклу “Записки юного врача”. Цикл был написан в 1917 году, по следам реальных случаев, которые автор наблюдал, работая врачом в земской больнице. Свет он, однако, увидел только через девять лет, в 1926 году. Не пожалейте пятнадцати минут на прочтение этого рассказа, чтобы понять реальное отношение к проблеме и к гигиеническим практикам, сложившимся вокруг нее. Без этого слепые пятна и дефекты следующих источников будут вам не так понятны.

История флирта. Еще раз о черте. То есть о сифилисе.: 36 комментариев

  1. “В отношении сыновей скорбные вздохи в качестве реакции на информацию о сексуальном дебюте родного чада вкупе с полным отказом от попыток “воспитывать” (читать – навязывать правила и диктовать условия) имеют ту же причину.”

    Вот здесь непонятно. Почему полный отказ от попыток “воспитывать”? Если все так плохо, то по идее надо и мальчиков, и девочек учить упорядочивать половую жизнь, разве нет?

  2. Спасибо.

    “Женщина успокоится только после рождения здорового первенца […]”
    “Россия, кстати, этого не знала до самой Отечественной войны 1812 года.”
    В свете сказанного “Сказка о царе Салтане” заиграла новыми красками: и про обещание родить богатыря понятнее, и про резкое избавление от матери с младенцем. Я всё не могла сложить, откуда взялась эта логика, и как так вышло.

    “Звездная сыпь” впечатлила.

    А еще я тут осознала, что вероятно Воланд, кроме прочего, был олицетворением сифилиса. О, дивный новый мир…

    Первое впечатление – что эта тема пропитала вообще всё, что было после.

    1. Воланд традиционно считается олицетворением Сталина: Михаил Афанасьевич начал писать “Мастера и Маргариту” после того, как получил за “Багровый остров” последствия в полный рост.

      А вот больное колено и нагая служанка, его обслуживающая – это намек (для середины двадцатого столетия далеко не тонкий). Эти детали, кстати, появились в поздних редакциях, когда Булгаков перестал заигрывать с властью, и Воланд окончательно превратился в отрицательного персонажа.

      1. Я не знаю, откуда взялась такая традиция, и среди кого конкретно она бытует, но хочу напомнить, что Михаил Афанасьевич был врач, и кроме описания внешности, которое вполне соответствует, в “Мастере и Маргарите” есть и прямой намек: сцена с мазью, где Воланд прямо объясняет, что боль в колене оставлена на память “одной очаровательной ведьмочкой”. Так что не ищите вслед за всеми политики там, где клали медицину.

        1. Справедливости ради, я открытие про сифилис сделала не сама. А увидела, что до меня его сделала Джоан Роулинг. У которой Волдеморт, по мнению фанатов поттерианы, очень похож на сифилитика в последней стадии болезни. В фильме он, конечно, слегка иначе выглядит. Как и Гермиона.

          1. Вообще наделять все отталкивающее признаками, свойственными этой болезни, начали как раз когда в полной мере осознали ее свойства… Так что кроме Воланда и Волдеморта, думаю, и еще найдутся образцы, если присмотреться.

        2. Сохранились же черновики первых редакций, в которых Михаил Афанасьевич откровенно заигрывает с властью. Это заигрывание продолжится в “Батуме”, а в более поздних редакциях Романа Булгаков откажется от этой идеи и… Ну да, для читателей романа в окончательном варианте такая интерпретация Воланда кажется притянутой за уши.

          К тому моменту, когда Михаил Афанасьевич сел за Роман, он уже лет десять как отошел от практики. “Белая гвардия” и “Дни Турбиных” уже давно были написаны и приняты благосклонно, а вот за “Собачье сердце” и “Багровый остров” он уже выгреб последствия в полный рост. Булгаков периода “Записок врача” и Булгаков периода “Багрового острова” – это два очень разных человека в очень разных обстоятельствах, и врачебные темы волновали последнего далеко не в первую очередь.

          За “одну очаровательную ведьмочку” – спасибо, я как то забыл. Ну так вообще прямым текстом.

          Но “олицетворение сифилиса” и “старый чорт с сифилисом” – это всё же две очень разные вещи. Простите.

          1. Черновики-то сохранились (не будем уж уточнять, в каком объёме), только вот то, что вы описываете – это не сами черновики, это их интерпретация.

              1. Смотря чья интерпретация. Одно дело если интерпретирует жена и душеприказчик в одном лице, наблюдавшая всю работу автора над романом, другое – если какие-то третьи лица, пусть даже вхожие в дом, и третье – если интерпретатор принялся “читать в сердцах” после смерти автора, когда возражений уже не будет.

          2. Поверьте булгаковеду: Воланд не имеет отношения к Сталину. Булгаков взял очень много у Гёте, он многое списывал с писательских мероприятий, но вот с современной себе властью он общался иначе. Не говоря о том, что это было бы дурновкусие по тем, да и по нынешним временам. Мода искать Сталина то в “МиМ”, то в “Собачьем сердце” пришла много позднее.

  3. А не отсюда ли растут уши у “телегонии” в современной её подаче? И не здесь ли источник идеи “женщина – всегда жертва, насильник – всегда мужчина” и зачастую следующей из неё “женщина может быть в безопасности только в пространстве, изолированном от мужчин”?

      1. Ах-ха, спасибо.
        Тут мне хочется добавить пару слов про современных сетевых рад-фем, но с этим я, наверное, до следующих постов подожду 🙂

  4. Гм.

    Так зомби-апокалипсис, данный нам в культуре с 70х годов — это таки прорвавшееся сквозь время вторжение демонических сифилитиков?

    И эротика (и порно) с зомбями было неизбежно, как жанр?

      1. Гигиена — могучая богиня.

        Затворничество хиккикомори и ОКР в виде мизофобии тоже могут иметь эту общекультурную инициацию нейро-биологических (биохимических) факторов, без которой инициации всё развивалось бы иначе?

            1. Нет, чуму называли просто чумой, и эпидемии такого рода – отдельный вид апокалипсиса. Поветрия начали определять как раз с чумы и именно поэтому природу сифилиса выявили довольно быстро. Да, дальше накрутили про божественную кару и влияние аццкого сотоны, но в целом исходили из того, что это инфекция.
              Зомби-апокалипсис как таковой – это изначально все же антонов огонь, то есть последствия воздействия токсина спорыньи, который хоть ты тресни, не инфекция. Объединить это в одну концепцию додумались только тогда, когда порядком подзабыли и то, и другое – в двадцатом веке, во второй его половине.

  5. Экими красками резко заиграл Лавкрафт, который вот в этом жил.

    И как забавно играет “Танец Казановы” Калугина. Он же прямо про это. Прямо этими словами.

Добавить комментарий