История флирта – 9/2. О корнях и почвах.

Источник шестой. Жорж Вигарелло. Самоощущение. История восприятия тела (XVI – XX вв). Окончание.

Синестезия (или кинестезия, чувство движения) тоже была обнаружена только в начале девятнадцатого века. Почему это должно волновать нас с вами? Потому что по интенсивности движения уже следующее поколение, люди первой четверти девятнадцатого века, смогут оценивать силу своей эмоции. Для того, чтобы угадать, как это относится к флирту, думаю, трех попыток не потребуется. Предыдущая итерация позволяла рефлексировать только свои реакции на внешние события – сердцебиение или внезапная резь в желудке при мысли о важном событии или встрече, о стрессовой ситуации, отмечались и людьми восемнадцатого века. Кстати, если говорить о литературных источниках, иллюстрирующих этот предыдущий этап, “Консуэло” Жорж Санд вам в помощь. На следующем этапе, который нас и интересует, эмоция видится и читается совершенно иначе – как движение к собеседнику или наблюдаемым событиям или наоборот, от них. Объединить наблюдения за этими реакциями у людей и животных с аналогичными у растений и назвать выявленное тропизмом догадается Жак Леб (или Лёб), и его работы, посвященные этой теме будут изданы в десятые годы двадцатого века. Он был классический материалист, американский биолог. Писал работы по физиологии мозга, поведению животных, искусственному партеногенезу. Выдвинул химическую теорию регенерации тканей. Заложил основы физико-химической (ионной) теории возбуждения – в общем, классический ученый второй половины девятнадцатого века. У Вигарелло о нем ничего не сказано, но я немного забежала вперед, прошу прощения и возвращаюсь в первую половину (уже не четверть) девятнадцатого века. Это тоже очень важные годы с точки зрения нашей темы.

Именно в это время люди обнаружили, что то самое тело, которое они чувствуют, им вообще-то принадлежит. И что все их ощущения и переживания – это внутреннее пространство. Их собственное. Разумеется, обнаружили не все и не сразу. Вигарелло в связи с этим открытием называет имя Мена ди Бирана. Его полное имя – Мари Франсуа Пьер Гонтье де Биран. Был он политиком и философом, принадлежал к школе сенсуализма, считал себя последователем основателя течения, аббата Этьена Бонно де Кондильяка, и развивал его идеи. “Чувство усилия” обнаружил и определил именно Мен ди Биран. Он же ввел понятие “собственное тело“. До того тело не рассматривалось, как нечто, принадлежащее лично человеку. Оно было собственностью и даром бога, могло быть захвачено (временно или окончательно) дьяволом, принадлежало супругу или супруге, королю (если речь шла о дворянине) и родителям, это тело давшим вместе с жизнью, но не самому человеку. А, да! Еще телом могли распоряжаться священник и врач. Кстати, некоторые католические злоупотребления из широко обсуждаемых в последние годы как раз из этих воззрений и растут. И вот эти воззрения Мен ди Биран и отодвинул. Последним шагом в его рассуждении стало понятие “coenesthuse” – ощущения непосредственного присутствия в этом самом “собственном теле” как, в том числе, возможности не только осознать ощущение или переживание, но и повторить его. Эти три опоры – “кинестезия“, “чувство усилия” и “собственное тело“, складываясь, создают новое представление о себе – интериорность, или внутреннее пространство. Всем известный и надоевший термин “личные границы” относится именно к интериорности, и полагает предел именно ей.

Разумеется, на самоощущение немедленно намотались ожидания, сформировавшиеся на классической социокультурной базе, то есть отражающие все противоречия, требующие разрешения, иии… И люди принялись исследовать границы контроля! Разумеется, начали с безумия. Влюбленность, от которой человек теряет голову (а объект влечения в этом виноват) стала одним из объектов исследования. У Вигарелло это искать бесполезно, но “Опасные связи” Шодерло де Лонкло освещают как раз нужную тему и с правильного ракурса. Европа вообще в начале девятнадцатого века очень многое обнаружила по вопросу “любовного безумия” – начиная с арабской поэзии и заканчивая открытием повести о Тристане и Изольде, в которой тогдашнего читателя больше всего интересовала именно неодолимая сила сердечного влечения героев друг к другу вопреки обстоятельствам и доводам рассудка. Но любовь (которую тогда кстати не отличают от влюбленности) – только один из видов сумасшествия, изучаемых с пристальным вниманием с начала девятнадцатого века. И стоит она в одном ряду с такими переживаниями, как головокружение, сновидение, опьянение, воздействие наркотиков и болезненный бред. Дополняем безумием – реальным, с галлюцинациями, ставим сюда же влюбленность – и видим представления о романтике начала девятнадцатого века. Если вы недостаточно впечатлены, добавьте еще три позиции: ощущение скорости, ощущение полета и переживания (на самом деле тоже ощущения), связанные с купанием в море.

Очень вдохновляюще, не правда ли? Кроме шуток: для меня – да, так и есть, ведь в этом самом месте и начинаются психология и психиатрия. Здесь же продолжается эзотерика, гораздо более смело, чем медицина и естественные науки, предпринимающая попытки проникнуть за пределы обыденного. Пока еще эзотерика и философия не слишком расходятся на тропе познания мира это случится после Фейербаха, причем не сразу, а когда философия построит свой понятийный аппарат хотя бы в первом приближении.

Но я не предложу вам экскурс в философию. И экскурс в эзотерику тем более не предложу. Потому что в это самое время появляются несколько явлений, куда более интересных для нас, чем научный и антинаучный методы. Светская жизнь – имеется в виду не придворная, а именно светская, отделенная от феодально-аристократических лестниц – и массовая культура. Вигарелло об этом, понятное дело, прямо не говорит, но он называет имена. Теофиль Готье, Эдгар По, Гюстав Флобер, Альфред де Мюссе, Фужере де Монброн, маркиз де Сад, Жорж Санд… Слова “роман”, как ключевого поворотного пункта он так и не говорит. Он говорит об ощущениях спящего, потребителя наркотиков, переживающего помешательство и прочих экстремальных состояниях как о переживаниях, которые человек не только имеет право осознать как опыт, но и может отреагировать на них. Заключительная часть седьмой главы его книги называется “обещание анестезии”, в ней разбирается изменение отношения к боли, которую было традиционно принято “подавлять” или по крайней мере терпеть с невозмутимым лицом. Жорж Вигарелло, доказывая этот тезис, приводит вот какой пример.

“Перелом намечается в банальном и вместе с тем знаменательном слове, произнесенном Талейраном в 1838 году. Эту сцену припоминает Жан-Пьер Петер (насколько я поняла, биограф): бывший министр, которому вскрывали карбункул на спине, на уровне поясничного отдела позвоночника, мужественно перенес работу скальпеля в его плоти, а затем “с достоинством” обратился к хирургу: “Знаете ли Вы, месье, что Вы причинили мне сильную боль?”. ОБращение прямое, по-видимому, благожелательное и тем не менее решительное. Государственный муж, который должен был, не моргнув глазом, вытерпеть скальпель и гордиться этим, действует иначе: он порывает с традицией. Он возмущен: из пациента он становится субъектом. Отсюда апелляция, пренебрежительное обращение, даже уверенность в том, что была совершена как бы “некорректность”, что индивидуальное право некоторым образом подвергнуто осмеянию. Знак времени: Талейран считает нарушенной хрупкую границу и высказаться на этот счет он считает своим долгом”.

С этого момента медики более широко экспериментируют с анестезией и, несмотря на сопротивление консервативной части медицинского сообщества, новое отношение к чувствительности побеждает. “В середине XIX века в ходе Крымской войны впервые крики раненых не были слышны из операционных”.

Развивающаяся массовая литература (те самые романы, на которые плевался Наше Все вместе с остальными продвинутыми мизогинами того времени), стремительно завоевывающая сцены опера, а затем и оперетта, социальные танцы и салонные игры стали той лабораторией, в которой экспериментировали, открывая себе чувства и переживания, люди далекие от науки. Ученые – а Жорж Вигарелло пишет о них – уже занимались другим. Они искали место, которое занимает в теле чувствительность. Словом “душа” пользовались к этому времени только самые отсталые слои населения, да еще священнослужители, но и для них понятие уже изменило смысл.
“Мышечная активность”, “чувство тела”, “сознание движения”, “чувство цельности” – вот предметы исследования и изучения в середине (с сороковых до семидесятых годов девятнадцатого века). Не хотелось бы свалиться в критику, но на такой почве, как эта, фрейдизм и не мог быть иным. Психику как явление материалистический подход мог осознать только так. Модус психического, включающего в себя сознание как часть, концепция психики, укорененной в теле, живущей в нем, а не продуцируемой им – это открытие последних десятилетий девятнадцатого века. В словаре медиков и просвещенной части общества появляется еще одно новое слово – “нервы”. Одновременно с этим приходит и шокирующее открытие – слишком интенсивный поток ощущений может быть или признаком, или причиной болезненного состояния. Конец девятнадцатого века знаменовал включение “психологического” в материалистическую концепцию, а заодно и начало изучения работы нервной системы, как чего-то цельного, а не суммы особых частей членов тела или вспомогательных устройств мозга, вынесенных наружу для каких-либо нужд. Между прочим: якобы всегда имевшееся деление на “эго”, “супер-эго” и “ид” – результат приложения к живым обстоятельствам живых людей именно этой концепции, и Фрейд не одинок в своем следовании ей. Вигарелло приводит цитаты из Ницше, но концепция в конце девятнадцатого века была как бы разлита в воздухе, и являлась всего лишь ответом на требования социокультурной ситуации, до которой мы еще дойдем. Между прочим, именно этому делению мы обязаны тем, чтоб образ тела, сознательный и бессознательный – а это две разных вещи – вообще становится предметом изучения медицины. Разумеется, за пределами лабораторий, прозекторских, закрытых и публичных лекций и анатомических театров образ тела тоже обнаруживается, иии… немедленно обретает коммерческий потенциал! Бессознательный образ тела становится предметом и участником культуры – привет, Морис Эшер, здравствуйте, мэтр Дали, прекрасная эпоха, салют тебе и вечные респекты! – и идет в повседневную жизнь, расцвечивая ее всем, что попадает в доступ, начиная от спорта и заканчивая аттракционами, поднимаясь к авиации и опускаясь до цыганского гипноза. Сознательный образ тела обнаруживает новые выразительные средства в самопрезентации, в повседневной коммуникации и даже в общении с собой. Меняется танец и вообще формат сценического действия. Люди обнаруживают возможность для свободы выбора даже в дыхательном ритме. Формируется новый вектор интереса – “изменение себя” с целью получить лучшее будущее.

И только теперь, на этом уровне развития знания человека о себе самом и своем ближнем, в условиях доступности этой палитры средств для личного эксперимента в коммуникации становится возможен тот флирт, который мы знаем. Точнее, о котором мы не знаем почти ничего, поскольку не видим предмет под толстым-толстым слоем заблуждений и предубеждений.

История флирта – 9/2. О корнях и почвах.: 25 комментариев

  1. А не тогда ли началось разделение на “женское” (чувственное, несерьёзное) и “мужское” (рассудочное, серьёзное) восприятие мира, которое в наше время существует в виде ярлыков типа” женской” и “мужской” литератур?

    1. “Нет, это было до вас, в тринадцатом веке” (с).
      На самом деле не в тринадцатом, а в четырнадцатом, когда византийский формат уже ощутимо уступил место военной аристократии, сформированной Европой. И оно развивалось вместе с феодализмом – пока не вылилось в фактическое поражение женщины в правах после принятия Гражданского кодекса (он же Кодекс Наполеона).

  2. Спасибо.
    Удивительно и сложно понимать, насколько серьезно менялось восприятие себя у людей, и насколько это определяло все остальное. Хотя вроде все логично. Но вывих мозга.

    1. Вот потому я и пишу об этом, что действительность куда богаче всех наших представлений о ней, а реальная история круче любого фэнтези. И да, вывих мозга. Но если рассказывать, то есть надежда, что хоть кто-то будет знать, как оно все развивалось на самом деле и почему теперь все выглядит так странно.

      1. Собственно, получается, что фэнтези, как и исторические романы, в основном психологичсеки недостоверны, даже при качественной работе с фактологией.
        И постмодернизм все окончательно испортил.

        1. Мне кажется, скорее, фэнтези стало удобной заплаткой на недостоверных исторических романах. Как только достоверность (адекватность описываемому времени) стала играть роль.

        2. Достоверные исторические романы появились только в семидесятые годы двадцатого века, когда авторы начали давать себе труд работать с архивами прежде, чем писать. Нет, я не Пикуля имею в виду. Вячеслав Бахревский, Василий Ян, Генрик Сенкевич…

        3. И кстати, ты не хочешь знать, как эти люди обращались в творчестве с реалиями других культур. Вот об этом реально не на ночь. Со своей историей, по сравнению с чужими реалиями, они были еще деликатны и почтительны…

  3. Очень интересно читать историю изменения систем и концепций, и я как всегда задаюсь вопросом, в чем же мы заблуждаемся сейчас и как же это все будет менятся дальше (скажем в следующие 50 лет). Возьметесь ли Вы в цикле за предсказание будующего флирта?

    (Я параллельно читаю книгу Мэттью Кроуфорда “Мир за пределами вашей головы”, где он с подобной исторической перспективы описывает, как росла концепция индивидуальности, и аргументирует что именно современная концепция индивидуальности не дает нам адекватно выразить словами, что мы должны быть вправе распоряжаться собственным вниманием (идет в контексте геймификации, приложений специально устроенных так что к ним постоянно обращаешься, и прочей монетизации внимания). Мне перекликнулась эта идея “современная концепция Х, повсеместно считающаяся продвинутой, сдерживает развитие Y”).

    1. Предсказания будущего уже за границей темы исторической ретроспективы 🙂 Но ближе к финалу у вас будет больше средств, и возможно, их хватит, чтобы самостоятельно построить прогноз)

  4. И вот до меня начинает доходить то, что нам в школе не смогли объяснить учителя литературы – почему герои русской классики ведут себя настолько непонятно и нелогично… Они просто не имеют шанса вести себя по-другому, эту партию нельзя сыграть иначе с имеющимися картами. И почему вопрос – обязательно ли выбирать между разумом и чувствами – нельзя решить по принципу “беру оба”. Кстати, при попытке это озвучить был обвинен в бесчувственности:)

  5. Как этот праздник жизни дивно совпадает по времени с Промышленной Революцией, ммм…

    Ну, то есть, я сначала вообще вопрос хотел написать – а не случайно ли совпадение? Но пока формулировал – пришел к выводу, что по другому и не могло быть, вопрос можно снять.

    Но для меня несколько неожиданно, что люди вкладывались в эту область наравне с техническими дисциплинами. Наверное – я так себе думаю – потому что про познание математики-техники написано много, и эти материалы обязательны к изучению. Как раз по моим дисциплинам.

    1. Ну для начала, у этого праздника жизни и у Промышленной Революции одни и те же предпосылки и причины, и я Вам больше скажу: для игры они будут теми же самыми. Это 1) Гражданский Кодекс, он же Кодекс Наполеона, и 2) бездарный проигрыш католической, точнее – вообще ортодоксальной морали новому типу морали, протестантскому, которого нечувствительно для себя начали в миру придерживаться и католики, как бы они сами ни плевались в адрес лютеран, англикан и американских баптистов. Из этого проистекло еще много всего интересного, например, на этом же субстрате растет история невроза, как патологии, хотя веке так в семнадцатом патологией это не было, а было только способом воспитания и формирования личности – кстати, довольно эффективным. Но это уже тема другого цикла.

      1. Я вот так вижу себе, что рассуждения в русле замкнутых систем и приоритет в выборе жадной стратегии перед прочими, даже если жадная стратегия через два шага загибается, сюда же относятся.

        В связи с этим вопрос: «Ловушка метрики» и прочие менеджерские извращения как бы поэффективнее для собственного кармана не думать появились только в новое время? Или они только там получили настолько широкое распространение?

        1. Даже не в Новое время, а в Новейшее. Это так называемая “стратегия коммивояжера” и ее обплевывали во всех сторон аж до конца Первой Мировой войны. А потом вдруг выяснилось, что для стратегии созрели условия.

          1. Я полагаю, что условия связаны с высокой мобильностью и низким значением репутации для продолжения работы в абсолютном большинстве сфер.

            Во всяком случае ситуация с доведением работы отдела до абсурда и катапультированием на вышестоящую должность в этой же компании или в конкуренте во-первых практикуется часто, во-вторых легитимизована для сенаторов и прочих лоббистов в США.

    2. Про познание в области философии написано тоже немало, просто математику и технарю эти книги имеют не очень много шансов попасться на глаза. Кстати, сравнение линий развития в гуманитарной и технической областях само по себе отдельная поэма, а при соединении с медициной… ммм )))

      1. Мне рассказывали про философию науки в применении к математике.
        Там тоже вывих мозга. Но другой.
        А про сравнение линий развития – жутко интересно.

      2. А кто-нибудь пробовал изложить историю (или хотя бы какой-нибудь значимый отрезок истории) с позиции развития медицины?

        А то я смутно начинаю вспоминать статьи по стоматологии в Египте и Риме… И, например, эстетическому протезированию там же и тогда же… И работу по кладбищу гладиаторов, где на останках этих парней места целого не было, но были признаки, что почти все раны зажили… Ой-ой, должно быть интересно.

        1. Да, но там очень четкая периодизация. В принципе есть смысл смотреть блог Александра Поволоцкого, у него по истории медицины много интересного, но в основном с 18 века и позже.

Добавить комментарий