История флирта – 5. Источник третий. Милла Коскинен. Книга о прекрасных дамах и благородных рыцарях.

По некотором размышлении я решила, что разбор литературных источников без анализа исторического контекста мало что даст неподготовленному читателю, поэтому сейчас будет исторический контекст, и только потом более поздние литературные источники. Начну с цитаты, которая, мне кажется, исчерпывающе представляет подход автора к вопросу. “Очень многие предвзятые мнения относительно образованности средневековых женщин берут свое начало в девятнадцатом веке, когда целая плеяда женщин-историков стали писать многотомные сочинения по “женскому вопросу” в контексте истории. <Перечисление имен я, с вашего позволения, опущу и предоставлю вам самостоятельно познакомиться с ним, читая книгу>. Эти исследования были далеко не идеальны и по нескольким причинам. Во-первых, дамы, которые их писали, не всегда затрудняли себя работой с архивами.” И не из лени. Доступ к архивам в девятнадцатом веке не был простым и легким квестом, особенно для женщин.

Милла Коскинен говорит так: “Еще Агнес Стрикленд возмущалась тем, что “все прислуживает политической системе”, и мы прекрасно знаем, что так оно и есть по сей день. Нет, не обязательно из-за чьего-то злого умысла, хотя Эйлин Пауэр в начале двадцатого века вынуждена была многое урезать и пригладить в своей работе “Medieval Women”, которая и без того не поражает своими объемами, потому что издатели сочли эссе неуважительным к женщинам, к церкви и к правилам приличия. Средневековая раскрепощенность оказалась просто неприемлемой для общества, в котором на тот момент поддерживались консервативные моральные ценности”.

Сложившееся у суфражисток и феминисток мнение об “извечном угнетении” было небезосновательным, окружающая действительность предоставляла им вполне достаточно убедительных доказательств угнетения женщин и поражения их в правах. Но есть одна деталь. Милла Коскинен так указывает на нее:
“Термин “феминистка” здесь очень важен, потому что именно феминизм как идеология зачастую мешает женщинам-историкам абстрагироваться от штампов восприятия любой системы как системы, подавляющей женщину…”
“Ученые леди, жившие во времена, последовавшие за индустриальной революцией и среди потрясений начала двадцатого века, не смогли удержаться от искушения искать в жизни средневековой дамы идеал, которого, конечно же, никогда не существовало”.

Как же так вышло? Да очень просто. Даже драконовский кодекс Каролина, самое жестокое уложение о наказаниях за все Средние века, был общим для всех правовым документом, не разбиравшим гендерной принадлежности виновного. Да, теперь принято считать, что колдовство было в основном женской статьей, но в реальности за колдовство привлекались и мужчины. Да, теперь принято считать, что за убийства в основном судили мужчин, но в Средние века женщины становились убийцами только чуть реже, чем мужчины. Окончательно кодекс Каролина перестал действовать в 1870 году. Он был замещен новыми уложениями, созданными на основе кодекса Наполеона, который как раз гендерную принадлежность очень даже учитывал. Хартия Вольностей была правовым документом для английского дворянства, не особо разбиравшим гендерную принадлежность аристократа, но кодекс Наполеона отменил сословия и ввел классы, в результате чего новое право стало скорее “правом простого сословия”. А заодно заменил понятие женских прав, в основном экономических, на понятие экономической защищенности женщины. Количество рисков снизилось, но уменьшилось и количество свобод. Вообще при замене правовой основы потерялось очень многое. Во-первых, пропали все нормы, подразумевающиеся для аристократа или хотя бы джентри и отличавшие благородное сословие от простого. А во-вторых, исчезли даже те минимальные свободы, которыми женщины могли располагать. Они были заменены защищенностью, но женщин это не устроило. Мужчины поначалу обрадовались, но только не аристократы. Впрочем, этот закон изначально писался не для них. Были и другие важные моменты, но они нашей темы пока не касаются.

Собственно, по причинам, названным выше, между 1804 и 1870 годами и случилось то, что привело к появлению суфражистского движения, а затем и феминизма. Сработала одна простая и очень коварная закономерность: образцы поведения (как себя вести в различных жизненных ситуациях, как одеваться, когда что есть и когда чего не есть, как воспитывать детей, как общаться и так далее) перенимаются как бы “сверху вниз” по социальной лестнице. И человеческому подсознанию абсолютно все равно, сословия или классы становятся ступеньками этой лестницы. Оно берет тот пример, который позволяет хотя бы на минуточку в мыслях вознестись на самый верх пирамиды… или то, что им кажется. Разумеется, искажения при копировании неизбежны. В приложении к нашей теме это значит, что гендерные роли, в эпоху сословий бывшие лишь одной из частей мирной и благополучной жизни (мирной и благополучной тут ключевое), в эпоху классов оказались вменены в обязанность. Хуже того: они оказались вменены в обязанность без учета различий социального положения.

Чтобы вы понимали ситуацию в полной мере, позволю себе несколько примеров из книги Миллы Коскинен. Цитировать не буду, пост не резиновый, по в назывном порядке перечислю, о чем она рассказывает.
О том, что в Средние века не было “белых” свадеб, считающихся теперь “извечной нормой” (кстати, об этом есть замечательная видеолекция Мэган Виртанен, вот ссылка на нее). О том, что в Средние века насилие не имело настолько четкой гендерной окраски, как сейчас. Женщины не только становились жертвами осад, пленными и заложницами, но и осаждали, брали в плен и требовали залога за мужчин. Более того, не были редкостью дамы, командовавшие своими гвардиями и отрядами. Женщины были учеными, создавали рыцарские ордена и участвовали в крестовых походах. И нет, не так, как вы подумали, а в латах, с крестом на плаще и с мечом в руках, и не по одной, а целыми отрядами. А еще участвовали в турнирах, интриговали, судились, были судьями и выборными лицами от городов и сельских общин. В целом, “место женщины” определялось ситуацией, в которой женщина находилась. Так же, как и место мужчины. Кодекс Наполеона изменил все, закрепив спектр ситуаций, в которых может находиться женщина, по гендерному признаку. То, что для мужчин это закрепление тоже произошло, было менее заметно, потому что мужчина остался самостоятельным субъектом экономических отношений, в отличие от женщины. Тут есть место для еще одного толстого вбоквелла, достойного отдельного цикла: истории детства. Да, детство как социальный статус – тоже новое явление, и мы обязаны ему именно буржуазной моделью отношений, я уже говорила об этом в “истории игры”, но важно другое. Хорошо запомните эту отсечку: 1820-е годы, волна буржуазных революций.

В это время флирт становится особенно привлекательным, поскольку в новых социальных реалиях он выглядит “игрой для взрослых”, к которой дети хотели бы присоединиться, но им нельзя потому что они еще не полноценные люди по новым правилам.

С этого времени “грязный флирт становится особенно грязным, потому что вчерашний ребенок, привыкший к мысли о своей незначимости, не способен отличить формальный комплимент от искреннего проявления внимания. Особенно если это девушка, незначимость которой неотменяема, поскольку определена гендером. Разумеется, некоторое знание истории могло бы спасти положение, но в сложившихся обстоятельствах исследование источников и вообще знание оказалось прерогативой суфражисток, порядком раздраженных положением вещей.

Имей они перед глазами картину, представляемую нам пером Миллы Коскинен даже в настолько блеклом и неубедительном виде, каким он дошел до наших дней, возможно, все сложилось бы иначе, но история не знакома с сослагательным наклонением, и сложившиеся реалии были просто экстраполированы на прошлое во всех подробностях – от закрепощения (не существовавшего в виде, свойственном Новому Времени) и до образцов для подражания, не соответствовать которым было подобно социальной смерти.

На самом деле в Средние века у женщин не было образцов для подражания, которым требовалось соответствовать. Зато были книги о том, какими женщинам должно быть. По ироничному замечанию поэта Чосера, все книги о женщинах написаны мужчинами. Но самой модной, по крайней мере в Англии, была все-таки книга, написанная женщиной для женщин. “Le Livre des trois Vertus” (“Книга Трех Добродетелей”) Кристины Пизанской. Все советы и рекомендации женщинам, которыми наполнена эта книга, даются от имени этих самых добродетелей, а именно Рассудительности, Честности и Справедливости.

И первый призыв от их имени к женщинам – учиться. Разумеется, прежде всего любви к Богу и богобоязненности в том смысле, в котором Бог является средоточием святой справедливости, не оставляющей безнаказанным ни одного неправого деяния. И речь не об излишней любви к комфорту. “Мы знаем, – пишет Милла Коскинен, – что высокорожденные леди, хозяйки замков и даже королевы нередко просыпались в палатках, а то и на крепостных стенах под звуки начинающегося штурма”. И все фантазии о мягких простынях и толпе служанок, готовых выполнить приказ, отданный одним взглядом, не более чем фантазии. Но Кристина Пизанская пишет о другом: о необходимости избегать соблазна почувствовать себя лучше других, об упоении властью и местью.

Второй урок Добродетелей состоит в том, что настоящая принцесса и леди должна блюсти честь своего общественного положения, то есть “контролировать свое сердце, не давая ему наполниться гордостью и высокомерием”.

Третий урок посвящен обязательствам блюсти честь и репутацию, проявляющиеся через манеры и стиль жизни. Целомудренность и трезвость в этом наставлении раскрываются вовсе не как стеснительность и отказ от вина. Скорее под этими требования понимается умеренность в потреблении, причем не только еды и питья, но и одежды, и драгоценностей, и сна, и общения. Не тратить деньги и силы на возвеличивание статуса, потому что он уже есть. Нельзя поглощать все, что жизнь складывает перед тобой, но нужно проявлять разумность в выборе.

Автор наставлений, кстати, не видит ничего постыдного для леди в том, чтобы быть в курсе дел своего супруга. Поскольку зачастую принцессы и аристократки не могут общаться со своими мужьями так свободно, как это делают женщины других сословий, разумная леди всегда будет в хороших отношениях со старшими офицерами хозяйства мужа и всегда будет спрашивать их о его делах.

Внимание! Вы видите здесь что-нибудь про “прекрасные цветы”, роль которых сводится к украшению собой дома мужа? Вы нашли здесь что-нибудь про “три К“, которыми выедали мозг немецким женщинам с конца девятнадцатого века и по сорок пятый год? Вы, может быть, обнаружили здесь что-нибудь про права мужа распоряжаться женой по своему усмотрению, от круга общения до количества и качества одежды и от выбора домашних занятий до настроения? Правильно не нашли. Это особенность Нового времени, а не Средних веков.

Вы, может быть, нашли что-то про репутацию жениха помолвленной девушки или, извините, невесты на выданье? И не могли найти. Вот почему: “При помощи браков в Средние века делалась политика. Поэтому говорить о периоде жизни, в которой девушка была невестой, как-то не получается. Для многих, очень многих период сознательного выбора мужа наступал тогда, когда молодая женщина либо вдовела, либо политические ситуации, на которые базировались ее обручения, менялись так часто и резко, что дева успевала дожить чуть ли не до тридцати, вступая в первое замужество. И зачастую традиционный теперь период ухаживаний в жизни девушки начинался только тогда, когда она становилась женой и знакомилась с супругом. Отсюда такая пестрая палитра браков, тайных союзов и скандалов…”, которым в книге посвящена целая глава.

Автор утверждает, что не подбирала истории намеренно, а только рассмотрела в них судьбы личностей, известных относительно широкому кругу “хотя бы по именам“. Заключение брака между семилетней девочкой и пятнадцатилетним подростком или двумя восьмилетними детьми было нормальным положением вещей, но брак в Средние века не был равен немедленному началу половой жизни. По закону, например, в Англии, о которой пишет автор, брак становился действительным только после исполнения младшему из супругов шестнадцати лет. За этим должен был следить тот старший родственник, в доме которого жили несовершеннолетние супруги. И в основном закон не нарушался. Поскольку взгляды на брак были более или менее сходными на всей территории Европы, разница между обычаями стран (которые, кстати, были не столько “странами”, сколько “владениями”, но это уже из другой книги) заключалась только в возрасте начала вступления брака в силу. На юге – например, в Италии – это происходило раньше, на севере – начиная с той же Англии и далее к Норвегии – позже, по вполне физиологическим причинам. Возрастная вилка более или менее соответствовала естественному наступлению физиологической зрелости. И в целом, несмотря на странноватые на наш взгляд формы сговора и сватовства, особенно у аристократии, браки были более счастливыми, чем в Новое время. Почему?

Потому что аристократия не умела (и кажется, не умеет до сих пор) отличать собственность от личного пространства. Кодекс Наполеона резал по живому, разделяя владение и использование, поскольку писался этот закон, повторяю, не для аристократов. Он, должна отметить, сильно понизил этическую планку в правовом поле, но был необходим и для аристократии в том числе.

“Со Средних веков сохранилось потрясающее воображение количество документов, касающихся наследственных процессов, причем как истцами, так и ответчиками были и лорды, и седельщики, и джентри, и фермеры. При этом желание короны внести какой-то порядок в вопрос о том, кто, на ком и когда был женат и кто из наследников является законным для каждой части имущества, был вполне понятен” – пишет Милла Коскинен. Да, действительно, закон, предлагающий процедуру решения имущественных споров хотя бы по наследству был остро необходим еще в семнадцатом веке.

Кстати, кодекс Наполеона пытались предложить три раза за тридцать лет, и первые два раза (до Конвента) предложение не встречало понимания. “Несвоевременно”, “слишком рано” – говорили король и аристократия. Конвент расставил приоритеты иначе. Не думайте, что в пользу рабочих, как вы, возможно, поняли из уроков истории в школе. В пользу лавочников. Эта революция, как все революции того времени, была буржуазной. Для них и писался новый закон, им и предстояло стать хозяевами жизни. Капитализм стал их строем. Аристократии эти люди были омерзительны вместе с их интересами и ценностями. Вражда, кстати, так и не прошла до сих пор, хотя и тех и других уже можно давно и уверенно относить к прошедшему времени.

Что важное произошло в это время с отношениями мужчины и женщины? Эти отношения перестали быть соглашением и превратились в сделку. Разница между ними для нашей с вами темы сводится к уровню прозрачности и к сроку действия. Есть и еще один нюанс, о нем я скажу чуть дальше. Соглашение должно быть более прозрачным, поскольку его срок действия дольше. У сделки срок действия короче, поэтому она может быть менее прозрачной. И обещанный нюанс: все последствия по соглашению наступают еще во время его действия, и с ними имеют дело все стороны, участвовавшие в соглашении. А со сделкой может получиться так (и часто получается) что последствия достанутся какой-то одной стороне. Возможно, вместе с выгодами, возможно, вместо выгод, тут уж как повезет.

Вот что следует запомнить: договоры аристократии в основном носят характер соглашений. Да, и до сих пор. А договоры буржуазии – это сделки. И именно сделка сейчас считается той самой нормой, которая якобы “была всегда”. Так вот, “всегда” это начинается в 1804 году. И состоит из нечестности, мелочности, совершенно иной жестокости, чем свойственна аристократии, очень большой несвободы и скучной одежды.

“Кстати, не давайте поблекшим цветам миниатюр себя обмануть: в живой жизни одежда богатых англичан была не просто яркой, а очень яркой, потому что импортные красители стоили невероятно дорого, и делом чести для каждого богача было показать, что у него вполне хватает денег на дорогие ткани” – пишет Милла Коскинен. Так что торжество черного в мужской одежде и засилье тусклых и темных цветов в женской – это еще одно сомнительное достижение Нового времени.

Из всех изменений, интересующих нас в непосредственной связи с темой, нужно говорить об этикете. Видите ли, буржуазные революции смотрелись довольно неприглядно не только в процессе. Кровь, пожары, гильотина – это все понятно, взрыв народного гнева как он есть. Нельзя сказать, что аристократия не заслужила этого, благородное сословие было белым и пушистым только на парадных портретах в бархате и горностаевых мантиях. Но то, что началось после того, как порядок сменился, выглядело едва ли лучше. Я не буду вдаваться в подробности, только скажу что коллизия, описанная в романе Набокова “Лолита” возможна только в Новое время и последующие периоды. И не надо кивать на Лукрецию Борджиа, она прекрасно знала, что делала и зачем. Но и тащить ситуацию Лукреции в Новое время тоже будет очень крупной ошибкой. В том числе потому, что аристократ (и аристократка) заключают соглашение, а буржуа участвует в сделке. Порой как объект оной сделки. Именно эта разница осталась непреодолимой после замены сословий классами. Именно это различие продолжает разделять аристократию и буржуа. И самое яркое проявление этого различия – так называемый “грязный флирт”.

Как вы помните, флирт отличается от ухаживаний тем, что он не предполагает получения доступа в личное пространство, а только предлагает некий эрзац принятия, обеспечивающий минимальную поддержку в сложных условиях, часть сложности которых состоит в том, что ситуация развивается при свидетелях, не всегда доброжелательных. Это если говорить о честной игре, являющейся частью “социального договора” (в понимании Роберта Чалдини), действующего между представителями аристократического сословия до сих пор.

Если говорить о флирте буржуазном, он становится “грязным” в ту минуту, когда объявляется, что флирт – сделка. И любое проявление внимания в нем – не подарок а аванс, который следует оплатить или вернуть. Не обязательно деньгами, хотя буржуа ценят именно их больше всего. Можно услугами или доступом к благам. Казалось бы, ничего особенного, обмен как обмен. Но нет. Равноценным этот обмен назвать нельзя.

Если в обмен на признание с человека требуют материальных или социальных благ, то… ну да. Его поддерживают в стремлении добровольно и безвозмездно отдать свое другому человеку. Грязная игра? Еще бы. Почему же это работает? Потому что в отличие от аристократов, буржуа не имеют привычки воспитывать в детях чувство собственного достоинства. И поэтому в буржуазной среде признание доступно только тем, у кого достаточно денег (а значит – возможностей) нагнуть всех, кого угодно. Признание как дар в том формате, в котором его дают и принимают аристократы, даже на уровне формальностей, буржуа не доступен. Кстати, тот же трюк можно проделать и с ухаживаниями. Примеры воспоследуют, но не вдруг. Для начала закончим препарировать аристократию.

История флирта – 5. Источник третий. Милла Коскинен. Книга о прекрасных дамах и благородных рыцарях.: 81 комментарий

  1. “…“три К“, которыми выедали мозг немецким женщинам с конца девятнадцатого века и по сорок пятый год…”

    У меня после этой фразы щелкнуло и встало на свои места много чего: и непонятная для меня активность немецкой нации в этот период, закончившаяся двумя мировыми войнами, и особенности этой активности, которые привели одновременно к мании Третьего Рейха и Холокосту.

    Сначала они пришли не за евреями…

    1. Добавлю шок-контента: в 1950 году женщины в Германии получили только возможность выбирать рабочее место без учета мнения мужа, а разрешение вообще подаваться на вакансию и работать они должны были спрашивать до 1977 года.

          1. Попали.

            Позвольте, выскажу предположение: в Италии дела обстояли не лучше и плюс-минус в то же время. У меня очень забавные основания для такого предположения, я обязательно поделюсь.

            И мне очень интересно, как дела обстояли в Великобритании. Буду очень признателен за информацию.

            1. Погуглил самостоятельно: Франция и Германия – прогрессивные страны. На фоне Италии: право голосовать только после второй мировой, развод в 1970. То есть, до 1970 года развестить можно было никак и никаким способом. Про разрешение на работу от мужа на этом фоне упоминать уже как-то неинтересно – я не нашел ни единого упоминания.

              P.S. В прогрессивной Франции запрет женщинам носить брюки в Париже законодательно был отменен только в 2013 году.

                1. А если зайти с другой стороны по временной шкале, то тоже много чего интересного можно обнаружить. Извините, пожалуйста, за обильную цитату из Камиля Галеева, она мне кажется уместной:

                  „Как появилось государство

                  Вот очень важный для понимания генезиса европейских государств эпизод. В 1618 г., когда сословия Богемии низложили Фердинанда II Габсбурга с чешского престола, они предъявили ему ряд обвинений, которые, как они считали, дисквалифицировали его в качестве их монарха (и всю династию Габсбургов тоже).

                  Одной из претензий был договор Оньяте от 1617 между австрийскими и испанскими Габсбургами, который определял порядок наследования их владений (в частности Богемия, согласно договору, досталась Фердинанду). Почему этот договор дисквалифицировал Габсбургов в качестве правящей династии Богемии? Да потому, что, заключив его, Габсбурги покусились на право чехов самим выбирать себе короля и заключать с ним договора.

                  Это важный момент для понимания того, как формировались европейские монархии. Поначалу это были рыхлые, договорные образования, с формально или фактически выборными монархами-«президентами». С этими монархами-президентами, подданные заключали детальные договора, несоблюдение которых давало право на восстание – т.е. в каком-то смысле система была более продуманной, чем в современных демократиях, функционирующих обычно без императивного мандата. Самый яркий пример, – это Joyeuse Entree конечно: и Карл V, и Филипп II, унаследовав престол, объехали все Нидерланды и в каждой провинции давали присягу на верность местной конституции.

                  Только начиная с XVI в. европейские монархи принялись всерьез перетягивать на себя одеяло и узурпировать власть, а успеха добились – уже в XVII. Т.е. всякие «революционеры» конституционалисты – в Англии, Нидерландах, Богемии, Венгрии и т.д. были не революционерами, а наоборот, реакционерами и защитниками старых республиканских свобод. Собственно, на основе Акта о низложении Филиппа II, Апологии Вильгельма Оранского, английских конституционных документов и т.д. можно сделать только такой вывод. Революционерами же были абсолютные монархи, проводившие свою абсолютистскую революцию, где-то успешную (Франция), где-то безуспешную (Англия).

                  Это все взгляд на макроуровне. Подозреваю, что, если взглянуть на микроуровень, картина будет похожей. Ну, например, в средневековье в Кастилии было полным полно свободных городов и общин (behetrias), которые сами выбирали себе сеньоров. Т.е. «сеньор» по сути был республиканским магистратом, а не феодалом. Но уже в XV в. сеньоры узурпируют власть в behetrias и делают ее наследственной, одновременно прикрепляя ранее свободных крестьян к земле.“

              1. То-то мне рассказывали в конце 90-х байку про то, как русскую жену француза во Францию не пускали. Потому что замуж она выходила в России, взяла фамилию мужа, но у нее в (российском загран)паспорте фамилия написана русским компьютером, отнюдь не во французской транскрипции (кто понимает, там может вообще ни одной общей буквы не быть), и по-другому ей ее туда писать отказывались, а в прогрессивной Франции у мужа и жены не могут быть разные фамилии…

                Как-то они сумели проблему решить, но о том, как, история умалчивала.

      1. А это в которой Германии народ так зажигал, в ФРГ или ГДР? И что в этот момент было, соответственно, по другую сторону Берлинской стены?

        1. В ФРГ.
          По другую сторону стены все было намного не так, но не сильно. Хотя сами немцы до сих пор друг на друга косятся. “Западные” считают, что “восточные” недостаточно цивилизованны, сравнивают их с мигрантами и… в общем, разное мелькает. “Восточные” считают “западных” фальшивыми насквозь и подверженными ханжеству и под его покровам разным грязным порокам… короче, не отстают.

  2. Спасибо!

    Вбоквел, но спрошу. Верно ли мне кажется, что идея “если я добился успеха – то зачем же я буду рассказывать другим, как именно я его добился, они ж мне конкурентами станут!” и прочее “пряников сладких всегда не хватает на всех” – это буржуазная логика, аристократы так не играют?

    1. Да, аристократы так не играют. Если преуспел не очень сложным способом, то поделиться выгодно, потому что вокруг будет больше преуспевших. Если преуспел сложно, тем более надо рассказать, потому что “я сделал, а вам повторить слабо, и теперь это только моя идентичность!”. Суворов-Рымникский, Орлов-Чесменский, Дашкова, которая сама по себе Дашкова и т.п. и пр.

      1. Ага, спасибо, сложилось.
        Что-то мне кажется, что идея “годных партнёров на всех не хватает, и вообще они бывают только в сказках” – тоже с буржуазной грядки ягодка 🙂

        1. Да, конечно. Причем буржуа эту сказку даже видят периодически. Но… вот как есть стеклянный потолок в карьере, так в общении буржуа и аристократов есть стеклянная стена. смотреть – ради бога, кто вам помешает. Вместе выпить, сходить в горный поход и все такое прочее – да на здоровье. Серьезные отношения – нет, никогда, потому что разный способ ведения дел, та самая разница между соглашением и сделкой, в принципе не дадут достичь результата, а если его удастся достичь, им невозможно будет пользоваться

          1. Ой. Что-то знакомым повеяло.

            Скажи пожалкйста, а бывает ли так, чтобы в семействе, одна половина которого ничего выше буржуазной логики на мозги натянуть не способна в принципе, а вторая не уехала дальше этой самой буржуазной логики, хотя задатки были – получили вдруг детку с логикой скорее аристократической? Детка внезапно умудрилась из предоставленных ей кусочков и огрызочков образцов сравнительно годную модель чувства собственно достоинства собрать – и теперь вся “буржуазная” родня пытается натянуть _это_ на картину мира и не может. Отношения у выросшей детки с родственниками в лучшем случае доброжелательные, но очень дистантные. Отношения родни с деткой, кажется, долго заваливались во флирт с их стороны.

            Так может быть? Или я реалии под модель подгоняю?

            1. До буржуазной логики из фабрично-пролетарской еще тоже надо дотянуться, так что если речь идет о семейных коллизиях текущего времени или хотя бы последней четверти двадцатого века, критерии будут другими и маркеры будут значить _не то_.

              1. Интересно, могли ли “книжные” дети, узнававшие “что такое хорошо, достойно и правильно” из книг советских авторов вроде Гайдара и Катаева, собрать себе систему ценностей, похожую на аристократическую?

                1. Это будет после и я не очень хочу спойлерить, но “система ценностей, похожая на аристократическую” собиралась по образцам поведения офицеров первой мировой. Они в основном были представителями благородного сословия.

          2. И ещё. Верно ли мне кажется, что идея о том, что преимущества аристократа на старте – это не “папа дал много денег” и даже не “связи семьи”, а вот то самое чувство собственного достоинства, воспитываемое в детях, и ориентированность на соглашение, а не на сделку, сейчас в лучшем случае проваливается в фигуры умолчания, а в случае стандартном – бодро назначается незначимым?

      2. И тут я впал в ступор потому, что не могу смонтировать такие правила игры с рабовладением в виде русского крепостничества в рамках одной жизнеспособной на протяжении от Василия Тишайшего до февральской революции системы.

        То есть в моём понимании исторических событий как минимум с шестнадцатого века аристократия России обеспечивала себе хорошо за счёт последовательно ужесточающегося рабовладения, которому иногда ужасалась, но в целом никогда от него не отказывалась. Вплоть до тотального преобладания выученной беспомощности в церковных и помещичьих деревнях, как народной идеи.

        С другой стороны, буржуазия в итоге способствовала раскрепощению во многих странах, поскольку нуждалась в мобильной и не привязанной к земле рабочей силе. И прочим достоинствам протестантской этики Штольца.

        Ещё такие правила игры у меня в голове не вяжутся с существованием в головах аристократии лозунга „Ах, боже мой! Что станет говорить Княгиня Марья Алексеевна!“. И прочей обломовщине.

        В сравнении с аристократией буржуазия в известных мне источниках выигрывает по соотношению fair play и win-win ситуаций — пусть часто и за счёт переноса фокуса эксплуатации с ближнего на дальнего (но и тут аристократия ничуть не уступала буржуазии).

        В связи с этим вопросы:
        есть ли такое противоречие в реальности, а не в моих знаниях о ней?
        Если его, этого противоречия, нет, значит ли, что дух соглашения и информация об успехе и тп аристократией применимы к тем, кто воспринимается как „свой“ и „достойный“, а содержание „своего и достойного“ диктует коллективный мышиный король, а все остальные — просто говорящие инструменты?
        В таком случае гуманизм (в частном своём изводе, как учение о равноправии с сопутствующим революционным террором, а не как учение об априорной адекватности всех и каждого) не стал ли реакцией на длительную аристократическую дегуманизацию?

        1. Так, стоп))

          Для начала, Россия – не вполне Европа даже в той части, которая со стороны Балтики и Черного моря. И европейский меркантилизм 16 века был завезен только в 18м, и Веймарский договор коснулся российского уклада только краем, и до начала царствования Петра Алексеевича Россия (тогда еще Русь) все еще жила наполовину татарским укладом, а наполовину в режиме, сформированном сложностями именно с Татаро-Монголией (извините за словотворчество). Поэтому натягивать на Россию, в которой “служилое дворянство” по европейскому образцу сформировалось только при Петре, европейские буржуазные коллизии было бы очень крупной ошибкой. В том числе потому, что в отличие от Европы, в которой сословия были упразднены и заменены классами, Россия провернула один офигительный трюк.
          Правовая реформа была проведена 1) после победы над Наполеоном 2) после декабрьского восстания 1825 года, в котором схлестнулись, между прочим, представители именно аристократии. По этим и некоторым другим причинам классовая система была натянута прямо поверх сословной. Удивительно не то, что к 1917 году это рухнуло, а то, что оно столько простояло.

        2. По поводу Ваших вопросов.
          Во-первых, как мы знаем, историю пишут победители. Аристократия, особенно военная, повторю, не была ни белой, ни пушистой. Честная игра у аристократа возможна только для своих и со своими. У купечества на аристократов зуб начал расти века так с пятнадцатого, восстание кабошьенов классический и самый крупный пример, но далеко не единственный.
          Слабое место аристократа как управленца (кстати, именно его и учитывает веймарский договор) – это то, что он решает _от себя_, принимая всех и все, за что он отвечает, как часть себя. И любое изменение состояния сердца, печени и левой пятки монарха или графа немедленно сказывается на всем апанаже, от полей и перелесков до жизни в любой семье.
          Буржуа не владеет в аристократическом смысле, он только пользуется. Поэтому те слабые места в организации и управлении, которые неизбежны у феодала, у магната кажутся прикрытыми… пока это ему выгодно.
          Но аристократ, владея, всегда старается сохранить даже то, что не приносит выгод или благ прямо сейчас. Потому что аристократ не думает этими категориями.
          А магнат, попользовавшись, оставляет за собой выжженную пустыню, сломанные жизни и полный упадок.
          И это причина, по которой аристократ может договориться с пролетарием, но вряд ли найдет общий язык с буржуа.

            1. Да, принципиально может быть. Именно поэтому “старая” аристократия так воротила нос от купивших титулы буржуа и так фыркала на мезальянсные браки, заключенные из-за денег, но легко закрывала глаза на связи с военными, спортсменами и богемой.

              1. 1. Военные, спортсмены и богема – не получаются ли из “младших сыновей” аристократов, которым не нашлось места в системе управления?
                2. Совет “Всегда плати наличными”, данный дедушкой-аристократом внучке из богемы – это правило техники безопасности для аристократа при общении с буржуа?

                1. 1) Сейчас новое поколение аристократии только этот набор собой и представляют: военные, спортсмены и богема. Изредка естестеннонаучники странного свойства. И кстати это с 90-х годов так.
                  2) Да, это именно правило техники безопасности.

                  1. Спасибо!
                    Вот непонятно, среди государственных чиновников аристократов теперь нет совсем? И почему именно с 90-х – издержки глобализации? Надеюсь, дальше по ходу дела прояснится.

                    1. В этом цикле подробного разбора точно не будет, мы и так оффтопим тут все уже совершенно неприлично. Вскользь и по касательной может прийтись, если повезет, но я такого везения гарантировать не могу, речь все-таки про М+Ж или по крайней мере о том что под этим понимают.

            1. Ну тут ведь как)
              Бенвенуто Челлини, по-хорошему, ремесленник. Микеланджело Буонаротти тоже. И Антонио Страдивари заодно. Эразмо де Нарни – сын пекаря.
              С другой стороны, Марко Поло – купец. Жак Кер тоже. И ганзейский союз в общем-то тоже купеческий.

              Это Средние века, тут надо смотреть на личность, а не на социальную позицию.

      3. Скажите пожалуйста, а вот эти два совершенно разных подхода: “чтобы после меня работало века” и “чтобы без меня не работало” – это тоже сюда, про аристократию и буржуа, да?

          1. Ой-й, огромнейшее спасибо!

            Я ж, как дитя Советского Союза, в пятилетки не верю. И, как ветеран проджект-менеджмента, не верю в успешное планирование даже на полгода. Байка про пол тысячелетия – всегда казалась мне… ммм… натянутой. А тут такой вкусный разбор, спасибо любопытному следопыту и Вам. 🙂

    1. Это представления-ужасы буржуазии о том, как работают соглашения аристократии. :}

      И кошмарные сны аристократии о том, как работают сделки буржуазии. Муахахаха!

      “Люди гибнут за метал! За метал! Сатана там правит бал!”

    1. Соглашение – это, например, газопровод. Он надолго, на много лет. От него зависят все стороны, участвующие в соглашении. При нарушении соглашения одни останутся без денег, другие – без безопасности, третьи – без света, тепла и производственных мощностей.
      Сделка – это, например “вы нам денег на премии сотрудникам, а мы вам предвыборные голоса, с отчетом, что наши точно голосовали за тех, кого вы указали”. премия была один раз, а получившие голоса люди оказались во власти лет так на несколько.
      Так понятно?

      1. “буржуа не владеет – он пользуется”. А они сами об этом знают? А как же священная корова собственности? Наполнение термина другое, причём в какой-то неявной части?

        1. Конечно знают! Они просто не в курсе предыдущего определения владения. Чтобы понять разницу, нужно читать кодекс Наполеона с карандашом и медленно.
          Или читать быстро “Миф о 1648 годе” Бенно Тешке.

          1. Разница как между ОАО на стимуляторах и семейным бизнесом в маленьком городке?

            Я, извините, про профессиональное и сиюминутное снова спрошу.

            Вижу прямую корреляцию в методах проектного управления в их развитии в истории.

            Исторически проект служил для достижения определённой, чётко очерченной цели, определённой в рамках условной или реальной НИОКР. Так сохранилось (до известной степени) в строительстве и некоторых других отраслях. В рамках этого понимания развивались дисциплины управления изменениями в проекте, управления бюджетом проекта, управление рисками проекта, применялись методы распараллеливания и развивались способы промежуточного контроля задач вплоть до момента выделения менеджмента проектов в отдельную дисциплину и профессию, для которой, по заявке некоторых институтов, не важны профессиональные знания в области, которой будут управлять.

            После этого (и в некоторой степени по причине этого), преимущественно в сфере производства программных продуктов (но не только) проект перестал достигать поставленную изначально цель, а начал уточнять её в процессе разработки и стал служить способом финансирования труда всех вовлечённых в проект до тех пор, пока он не будет прекращён административным решением сверху.

            Раньше проекты были выше и зеленее потому, что инженеры и учёные, преимущественно, пользовались аристократическим способом ориентации в пространстве?

            1. А не выходит ли тут наоборот?
              – проект сделали и забыли (отдали кому-то одной кучкой)
              – продукт развивается вместе с изменяющимися обстоятельствами

              Или скорее тут разница не в методах, а в том, кто эти самые цели и ставит

              1. Ну, просто, в описанном мной втором случае, как правило, полученный кадавр берёт худшее от процессуального и от проектного менеджмента. Я не встречал в своей практике удачного воплощения или хотя бы достоверного описания удачного воплощения такого подхода.

                От проектного он берёт неопределённость, высокую степень рисков, большие затраты и неисправимую зависимость от компетентности разработчиков, которую никто не признаёт.

                От процессуального он берёт бюрократизацию, приоритет административного руководства над компетентными специалистам, дутые KPI и штурмовщину к плановым показателям.

                А управление проектом и управление продуктом — две разные вещи. Вроде как постройка корабля и плавание на нём.

              2. Два небольших дополнения:
                — есть менеджмент изменений проекта, поскольку ни один план не выдержал столкновения с реальностью, не изменившись, и эту часть управления проектом постоянно забывают;
                – От проектного он берёт неопределённость, высокую степень рисков, большие затраты и неисправимую зависимость от добросовестной компетентности разработчиков, которую никто не признаёт, в добросовестность которой никто не верит, и, однажды обнаруженную, эксплуатируют до полного истирания одновременно с вменением чувства стыда за все провалы в проекте.

            2. Прям хочется присоединится к вопросу в контексте управления проектами —
              к какой же тогда страте можно отнести личностей, которые при всём богатстве методологий управления проектами предпочитают “водопад” и отсутствие всяких методологий по управлению. (то есть по факту хаос)

              1. К рабоче-крестьянской.
                Ватерфол не так плох, как принято считать. Просто не надо этой кувалдой формировать чеканку.
                Боюсь, сейчас придет лесник и выгонит нас на мороз.

              2. К жуликам и мошенникам. Рабоче-крестьянская хитреца с леностью или прагматичный буржуазный расчёт медвежьей игры на понижение. Всякие CEO, разорившие кучу компаний, уходят на аналогичные посты в другие с завидной регулярностью российских чиновников, попавшихся на коррупционных скандалах.

                Оффтопик: Ну, водопад надо уметь готовить просто. В средней веб-конторе со слесарями по CSS и PHP-механиками низких разрядов каскадные методологии приводят к лучшим результатам, чем эджайл, если у менеджера есть хоть один нерв, соединяющий уши.

                Хотя если люди управляются групповым стыдом, то эджайл тоже неплох. В каскаде так не отхлестать исполнителя всей толпой, как в эджайле можно.

                В других случаях наблюдаю паритет, но только в сфере IT-разработки. Жить предпочту в доме, построенном по waterfall’у со всеми клёвыми инструментами, вроде менеджмента изменений (то, что его почти никто не применяет, не означает, что его там нет).

                В целом, уж извините, но за единичным исключением в моей практике эджайл-методология использовалась для изящного снятия ответственности с менеджера и проворачивания известного финта с переносом расходов и технического долга в производство, а доходов в руководство.

            3. *Раньше проекты были выше и зеленее потому, что инженеры и учёные, преимущественно, пользовались аристократическим способом ориентации в пространстве?*
              В общем да. Но ветку с оффтопами лучше бы закончить)

      2. Тогда соглашение – это то, что так или иначе возникает в ситуации так называемой ‘двухсторонней монополии’?
        Т.е. когда на некий нужный продукт есть один-единственный продавец, который не может производить ничего другого, но и один-единственный покупатель, которому этот продукт нужен и без которого он не сможет – так что традиционно рыночные методы (пойду и куплю у твоего конкурента дешевле) работать не могут?

        А верна ли догадка, что лишь в глазах буржуа, а не аристократа, будет неоспоримым следующее высказывание: “подобное, – в отличие от ситуации рынка-и-свободы, где как покупатель, так и продавец, может защитить себя “просто пойдя искать в другом месте то, что будет его устраивать и не тратить время на негодное” – ВСЕГДА будет вырождаться в ситуацию мерзких подковерных игр, с пассивной агрессией и гадостями изподтишка”?
        Т.е. буржуа просто не увидит, что такие участники отношений отличаются не только жадностью (которой не чужды и аристократы, конечно) а и неэколгичностью (которая аристократам чужда, а вот буржуа – нет?)

        Выходит ли тогда, что буржуа, – в силу этого слепого пятна на вопросы экологии – будет от _любых_ участников _любых_ нерыночных-и-несвободных отношений ожидать только “естественно для замкнутой системы нарастающего градуса токсичности”, в то время как на практике при условии важности экологии для участников таких отношений все может обстоять, вообще говоря, не так?

        1. “…буржуа, – в силу этого слепого пятна на вопросы экологии – будет от _любых_ участников _любых_ нерыночных-и-несвободных отношений ожидать только “естественно для замкнутой системы нарастающего градуса токсичности”, в то время как на практике при условии важности экологии для участников таких отношений все может обстоять, вообще говоря, не так?”
          Вот, например, семья 🙂

  3. Кстати, может это будет позже разбираться, но какие есть способы отдать буржуа обратно его аванс с минимальными потерями? Способ, описанный в начале финала (“нутутпростомояостановка”), он для более экстремальных случаев, мне кажется

  4. “Аристократии эти люди были омерзительны вместе с их интересами и ценностями. Вражда, кстати, так и не прошла до сих пор, хотя и тех и других уже можно давно и уверенно относить к прошедшему времени.”
    А кого можно отнести к настоящему времени?

    1. Про Пастуро – это переиздание, первому лет десять уже)
      А про средневековье – собственно, его начали исследовать, как только окончательно потеряли, и это все нам еще предстоит разбирать по ходу разговора об истории флирта.

  5. А вот ещё частная модель созрела в частном обсуждении, если позволите, в виде конкретных повторяющихся примеров:

    есть первое поколение людей, приехавших из деревни в город и познавших социальную ценность чтения, спектаклей и культурного отдыха в районе 1950-х годов. Чтение довольно функциональное и торжественное, применяется для отдыха, редко читается техническая и профессиональная литература, при этом художественный вымысел строго отделяется от реальной жизни. То есть книги — книгами, а реальные люди так не поступают. При этом для своих детей годных для города ролевых моделей они не дают, но дают доступ к чтению как раздражающую исключением из хозяйственной деятельности, но всё таки необходимость.

    Детки родом 55-60 годов находятся в раздрае между культурными идеалами как выставленной планкой, которую надо взять по настоянию предков, и реальным поведением живых людей. (И именно они — книжные дети, и именно по ним едет апокалипсис). Реальное поведение живых людей не очень подходит к городу, идеалы тоже ограничены и основным ориентиром выбирается то, что органически ближе. Если выбирается реальное поведение — дальше неинтересно, идёт репликация деревни в городе в худшем из возможных вариантов „не верь, не бойся, не проси“. Довольно редко выбирается копирование функционального поведения (просто потому, что годных для города ролевых моделей в культуре предоставлено не так много, а представленные окрашены преимущественно негативно, вроде как в „Незнайке на Луне“ или в „Мальчише-Кибальчише“. Часто копируется просто поведение более успешных родственников, мещан из комсоргов и буржуев из райкомов). Если выбирается культурно-обусловленное поведение (и планка, до которой в жизни недотянуться потому, что ты недостаточно качественный и недостаточно мёртвый), то забавное случается среди их детей.

    По незначительной выборке среди опрошенных лиц с описанным бэкграундом, родители транслируют детям как единственную ценность и значимую реальность мир культурных идеалов, до которых сами не допрыгнули в принципе, будь то „не стучи“ (в варианте ТББ Стругацких, например) или „будь сильным“, или „важнее всего различать, что ты чувствуешь на самом деле, а не то, что, как тебе кажется, ты чувствуешь“ и тп. То есть свои эти понатащенные откуда попало (и не всегда корректно) идеалы выдали своим деткам как данность. Как единственную реальность, которая в принципе есть. И это в общем-то единственное поле, в котором родители хоть как-то когда-то есть и с дитём общаются (а они тупо не понимают, что с ребенком еще можно делать, кроме как свешивать ему по цепочке те идеалы, которые сами откуда-то натащили и полагают желательными). Во всех остальных сферах и полях — их просто нет.

    В силу фрагментарности предоставленных идеалов и взаимного проникновения с разрушением двух ортогональных систем смыслов, целеполагания, ценностей и ценностных суждений полученный ребёнок живёт в постапокалипсисе, в котором безвозвратное крушение мира уже произошло и чтобы ты не сделал, лучше не станет и хуже не будет. Можно сохранять какие-то куски прошлого мира, восстанавливать ранее существовавшие системы в меру сил и способностей, имея себе в виду, что всё это непременно канет в пучину окружающего варварства, но добровольно беря на себя эту аскезу, типа робота Волли; а можно дожигать дотла остатки довоенного мира, чтобы переработать культуроцидом гниль прошлых веков в плодородный гумус для следующих поколений, которые могут и не наступить. А можно просто декаденствовать в своё удовольствие.

    Теперь вопросы: насколько в целом была распространена ранее такая модель развития поколений?
    Не она ли стала причиной стартовой популярности постапокалипсиса в том изводе жанра, в котором всё самое худшее уже произошло и больше ничего из ранее предложенного не работает, но и своё изобрести нельзя, потому что агрессивные зомби плотоядны, можно только выживать (и нести с собой последний оставшийся экземпляр библии, например)?
    И чем она сменяется сейчас?

    1. Немного дополню, если можно.

      “в том изводе жанра, в котором всё самое худшее уже произошло и больше ничего из ранее предложенного не работает, но и своё изобрести нельзя, потому что агрессивные зомби плотоядны, можно только выживать (и нести с собой последний оставшийся экземпляр библии, например)?”

      Манера выживания, с вероятностью, будет выбрана эстетически (и корни этой конкретной эстетики будут лежать как раз в оттранслированном “книжными детьми” (которые здесь уже “книжные родители”), как единственная приемлемая для следующего за ними поколения реальность).

      Типа: “Вашу ж машу! В оставленной нам вами помойке жить нельзя. Но мы уже здесь. Сдохнуть тут, внизапна, тоже не так уж просто. И, скорее всего, мы здесь – последние. Ну Ок. Будем делать красиво, раз больше ничего не осталось и больше уже ничего не страшно”.

      И это “красиво” становится органическим. Просто на физическом уровне, до психосоматики и прочего. Невозможно быть как-то иначе. Как-то иначе организм стремительно начинает склеивать ласты.
      И то что для дедов было красивой сказкой, то что для родителей было задранной планкой, до которой фиг допрыгнешь, но прыгать нада – здесь уже единственная возможность быть в принципе.

      При том, что мир-то вокруг… Ну он, собственно, ни про какие постапокалипсисы может и не знать. И живет своей жизнью в тех изводах, которые в данной локации статистически значимы в данный момент.

      То есть ни о какой синхронизации с окружающим пространством, социумом и реалиями тут речь, в общем-то, тоже не идет.

      Голая эстетика, понатащенная хрен знает откуда тремя поколениями.

      1. И по многократному перечтению сказанного – из памяти неожиданно и очень отчетливо всплыло понятие “бутылочное горлышко”.

        Может быть это оно и есть? Но не столько в приложении к генетике, сколько в приложении к предпочитаемым манерам бытия (идеалам, форматам и прочему)?

    2. Такая модель поколений – антропологическая норма. Более того, сейчас она хотя бы как-то разбавляется внешними источниками, на доступность которых предыдущие поколения так негодуют и сетуют именно потому, что наличие дополнительных источников разбавляют старые дрожжи и паттерны наследуются не так активно. Так что в целом ситуация как раз улучшается, начиная первого книгопечатного станка.

Добавить комментарий