История флирта – 4. Источник второй. “Фламенка”.

Это роман в стихах. Примерно как Евгений Онегин, только о женщине. Его нашли в каркассонской муниципальной библиотеке в начале 19 века. Деревянный переплет, отсутствие начала, финала и нескольких листов в середине книги, и невероятная ценность для лингвиста – провансальский язык. Собственно, он и позволил сохранить этот текст для нас с вами.

Чем он ценен для наших с вами штудий. Во-первых, его текст, датируемый тринадцатым веком, повествует о событиях двухсотлетней давности – вымышленных или реальных, не так важно. Во-вторых, включенные в этот текст авторские рассуждения об эталонах куртуазности достаточно внятно описывают требования к поведению аристократии. Вот короткий отрывок, в котором перечислена значимая их часть.

Быть хочет каждый всех щедрей
И всем, кто примет, что-то дарит.
Не нынешний он вовсе скаред:
Один раз даст, и взятки гладки,
Вот благородство и в упадке.
Тому едва ль кто изумится,
К единой цели мир стремится,
И ведомо ли вам, к какой?
Порок отправил на покой
Все то, что с Благородством схоже.
Скончалась Доблесть, Радость тоже.
– Но почему? – А потому,
Что Стыд сам при смерти. – Ему
От Знанья ждать ли исцеленья?
Клянусь, что нет. Благоволенье –
Сегодня рыночный товар;
Простой совет, не то что дар,
Дается человеком, лишь
Когда приносит то барыш
Ему иль другу, иль когда
Врагу довольно в том вреда.
Чтить Юность – тоже, значит, грех.
Что спорить, коль стоит при всех
Любовь с поникшей головой.
Но я рассказ продолжу свой.

О чем же этот рассказ. О женщине, брак которой, начавшись вполне удачно, не пробыл благополучным и десяти дней. Супруг, поверив подозрениям королевы – несправедливым, кстати – приревновавшей к новобрачной короля, переходит от куртуазной вежливости к отношениям, которые современным языком определяются как эмоциональное насилие и наконец, запирает юную жену с двумя служанками в башне, сам сидя под дверью настороже. Он перестает выходить в свет сам, не моется, не бреется, не стрижет волос и ногтей, почти не спит, занятый только слежкой за женой и попытками испортить ей настроение.

Скандальная ситуация становится известна по всей стране, и разумеется, находится рыцарь, который считает своим долгом помочь несчастной героине. Сократив две страницы описания его достоинств до простого перечисления, можно получить следующий список. Он хорошо сложен, красив лицом, прекрасно владеет оружием, образован, способен поддержать разговор на любую тему и с дамами и с кавалерами, хороший охотник и прекрасный наездник, искусен в стихосложении и рисунке, щедрый хозяин и вежливый гость (что значит не только умение вести себя в чужом доме, но и подобрать подарок для принимающей стороны по вкусу и согласно статусу одариваемого). И этот рыцарь прибывает из Бургундии в Бурбон, который уже стал местом действия, чтобы принять участие в судьбе Фламенки. Современный человек, экстраполируя свою логику на те времена, может предположить, что рыцарь вызовет негодного мужа на поединок, спасет красавицу из заточения и сам на ней женится. Но мы говорим о куртуазном романе, поэтому предлагаю просто последить за действиями героя и отдать себе отчет в том, что в них есть своя логика, неизвестная современному человеку.

Рыцарь, приехав, сводит знакомство с горожанами из тех, кто может рассказать ему подробности ситуации и начинает с того, что заказывает потайной ход из снятого им жилья в дом ванн, лечебно-оздоровительное заведение, известное всему городу. Оплатив заказ, он принимает постриг, чтобы подменить служку в церкви и так видит Фламенку, ради участия в судьбе которой он и приехал в Бурбон. В роли служки он находит способ во время службы сказать тщательно охраняемой Фламенке всего лишь одно слово. За неделю подобрав ответ с помощью своих служанок, она отвечает ему во время следующей мессы. Всего их разговор состоит из двадцати реплик, по одной в неделю, с мая по август.

Причем заметьте, параллельно с переговорами решаются технические вопросы, которые сторона проявившая инициативу, берет на себя. Разумеется, они встречаются в том самом доме ванн. Фламенка приходит туда для восстановления здоровья. Что самое забавное, во время свидания в ванной комнате, суровый ревнивый муж тщательно охраняет дверь снаружи, а любовник приходит и уходит через подземный ход. Таким образом муж, истязавший жену ревностью, получает именно то, чего он так боялся: полноформатную измену, с сексом, дорогими подарками возлюбленному и ответными дарами от него Фламенке. Роман длится четыре месяца. По истечении этого времени муж наконец догадывается спросить у Фламенки, что стало причиной перемены в отношениях, если она выздоровела:

Я, дама, вижу,
Что цените меня вы ниже,
Чем прежде, только почему
Надменны стали, не пойму.

Догадался он, к слову, не раньше чем его жена перестала вставать при его появлении, что является грубейшим нарушением бытового этикета тех времен.
В ответ на вопрос она так же прямо объясняет ему, что измучена его ревностью и предлагает ему:

Дорогой сеньор,
На том, кто нас связал, вина.
С тех пор, как ваша я жена,
В вас добродетель убывала.
А ведь ценились до провала
Вы так, что крепнул хор похвал
И бог вам милость подавал.
Теперь вы стали столь ревнивы,
Что оба, вы и я, чуть живы.
Но договор связать бы нас
Мог при служанках хоть сейчас:
Клянусь святыми всеми – впредь
Так строго за собой смотреть,
Как делать то доныне вам
Пришлось. Согласны – по рукам!

Муж одумывается и приходит к героине с сообщением, что он помыл голову (читать – переменил поведение и образ мыслей) и готов не только выпустить ее из затвора, но и устраивает по этому поводу пышный праздник. Обратите внимание на формулировку сделки с мужем, в которой героиня намеренно оставляет двойное дно. Муж не был с ней куртуазен, и таким образом сам определил себя как человека, с которым правила куртуазности перестают быть обязательными. Юность, Радость, Щедрость, Милосердие, Благородство, Доблесть больше не являются критериями, которыми Фламенке надо поверять общение с мужем. Она имеет право обманывать его и не чувствовать Стыда, поскольку он сам был образцом Зависти, Скаредности, Страха, Низости, даже если формально их отношения и станут приемлемыми.

Казалось бы, тут-то даме и все карты в руки, чтобы свободно встречаться с любовником. Что же происходит на самом деле? Она удаляет его от себя, сообщая, что ждет от него подвигов, которые прославят его имя и ее честь. Разумеется, расставание не радует ни его, ни ее, влюбленные прощаются в слезах, но изменив так дистанцию, они оказывают друг другу серьезнейшую услугу. Самую значимую, пожалуй, в мире куртуазных отношений: они договариваются о том, что любовь каждого принадлежит другому. Проводя ритуал воображаемого обмена сердцами, они тем самым защищают чувства друг друга, полностью посвящая их партнеру. От этого оба чувствуют себя более уверенно в публичном пространстве. Это ценно в непростой ситуации Фламенки, оказывающейся на виду у всех после скандального заточения и изнурительного конфликта с мужем. Не менее значимо это и в неоднозначном положении ее рыцаря Гильема Неверского, находящегося при чужом дворе в непонятной роли. Общение любовников не прерывается полностью после ритуала, но их физическая связь отходит на второй план, и сюжет заметно разбавляется публичной активностью героев, якобы не направленной друг на друга, перемежаемой хитроумными способами заверить друг друга в постоянстве своих чувств.

Эта часть сюжета наглядно показывает нам один не вполне очевидный момент. Суть куртуазной любви не в том, чтобы добиться благосклонности кавалера или дамы своей мечты. Если говорить о куртуазности, как о социальной практике, то любовь, реализованная через эту практику, предназначена для того, чтобы защитить свою эмоционально-чувственную сферу от потрясений за счет связи с партнером, на поддержку и принятие которого можно рассчитывать (внимание, важно!) в том числе в публичном поле. Из сюжета видно, что таким партнером вовсе не обязательно становится муж. Из описаний, составляющих текст больше чем наполовину, понятно, что достоинства, обладая которыми можно рассчитывать на куртуазную любовь, относятся скорее к категории публично предъявляемых, чем к ряду видимых лишь при близком общении один на один, и я имею в виду вовсе не секс.

Куртуазный рыцарь обязан говорить о чувствах к даме. Он обязан демонстрировать свою привязанность и любовь действиями. Куртуазная дама обязана благодарить рыцаря за внимание, восхищаться его достоинствами и выражать словами и действиями веру в то, что он не уронит ни свое доброе имя, ни ее честь. Что при этом хотят они оба друг от друга и насколько обстановка благоприятна для реализации их желаний, это уже вопрос пятый. Разумеется, если случай представится, они его не упустят. Может быть. Но возможно, свою единственную ночь они проведут не в постели, а над книгой или шахматной доской, такие случаи были, и в количестве. Конечно чаще все-таки происходило то, что описано и в сюжете романа “Фламенка”. И поводом для привычной уму двадцать первого века драмы это не становилось. Драма измены была совсем другой. И связана она была не с возможным появление ненужных наследников (они тогда были не лишними, а запасными, кстати), а с нарушением договора верности, то есть, лояльности друг другу, каковым и являлся брак.

Возвращаясь к сюжету романа о Фламенке, автор потому и одобряет поведение героини, что ее муж, энц Арчимбаут, “начал первый”, говоря совсем примитивным языком. Это он приревновал на ровном месте, это он начал эмоциональное насилие в отношении жены, это он выставил себя посмешищем перед всеми заинтересованными от Аквитании до Бургундии, а может и дальше. И поскольку он не был ни верен договору, ни вежлив (то есть куртуазен), Фламенка была вправе повести себя так, как она выбрала. Более того, Гильем Неверский, прибывший оказывать ей моральную поддержку, не вмешивался в ее отношения с мужем. Он не говорил ей, что следует делать, не пытался вызвать его и разобраться по-мужски, не предпринимал мер чтобы выкрасть даму сердца. Он просто был рядом с ней, когда мог, и давал ей принятие и любовь. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы она сама справилась со своими обстоятельствами.

Подытоживая всю эту длинную выкладку, еще раз перечисляю тезисы.

  1. Куртуазность прямо и непосредственно связана с публичностью и оценивается по признакам, предъявляемым публично.
  2. Куртуазное поведение – это умение при свидетелях красиво дать другому человеку принятие. Хотя бы формальное. И все. Правда все.
  3. Куртуазность в любви – это не про секс вне брака. И вообще не про секс. Это про умение вести себя прилично даже в неприличных обстоятельствах. И про – да, опять – умение дать партнеру принятие и поддержать его веру в себя и возможность действовать в публичном пространстве.

История флирта – 4. Источник второй. “Фламенка”.: 22 комментария

  1. “Она имеет право обманывать его и не чувствовать Стыда, поскольку он сам был образцом Зависти, Скаредности, Страха, Низости, и даже если формально их отношения станут приемлемыми,”
    Обрыв мысли. Как будто кусок текста съелся.

  2. “любовь, реализованная через эту практику, предназначена для того, чтобы защитить свою эмоционально-чувственную сферу от потрясений за счет связи с партнером, на поддержку и принятие которого можно рассчитывать (внимание, важно!) в том числе в публичном поле”

    А если сегодняшние живые, не читавшие фламенку, и вообще пребывающие в блаженном неведении о том “кому там чего и зачем положено в этом безумном мире” таки умудряются реализовать вышепроцитированное, действуя на уровне скорее спинного мозга и принятия элементарных решений в каждый отдельный момент: “Нет, это я жрать не буду. А вот это буду. И вот это давайте. А это тоже нет. Нет. Нет. Нет. Да. Да. И вот это да. И тебе я готов предложить вот это, это, вот это тоже. А это не могу – я от такого действия сам закончусь. А этого у меня в принципе нет. И вот так я голову и всего себя, извини, не выверну. А это вот – да, если тебе нада. И вот это, хотя в дельта окрестности так не делают, но раз тебе нада и мне очень хочется, то так и сделаем. А еще у меня есть вооот такая странная плюшка, хочешь?”.

    То есть вне какой-либо известной и распознаваемой стратегии (прямо скажем – не вписываясь во все известные от слова “совсем”, что неизменно несколько смущает). Как-то всё время спонтанно на уровне момента. “На честном слове и на одном крыле”. Вроде бы постоянно рискуя “не попасть” каждым отдельным решением, но тем не менее, как раз попадая. Потому что даже самые странные, нелогичные и нелепые вроде бы выборы – внезапно оказываются как раз самыми годными и нужными для этих двоих, в большинстве своём.

    И вроде бы вообще не подозревая о возможном предназначении отношений для вот того, что процитировано вначале – получать однако (внезапно, авторизовав постфактум) именно этот результат (и, возможно, параллельно еще ряд других, не меньшего масштаба и степени необходимости, но сравнимых по степени “заведомой невидимости”).

    Это может быть признаком того, что у индивидов связь с собой как-то хоть отрастать начала? Или еще какие варианты?

    Откуда оно вообще берется, помимо, допустим, куртуазного протокола?

    1. Вообще есть такая закономерность – онтогенез повторяется в филогенезе. Это значит, что любой индивид повторяет в своем развитии всю историю развития вида. Да, и после рождения тоже. Развитие, собственно, состоит из последовательного освоения предыдущих культурных норм и замещения их последующими. Так что говорить о том, что современные люди “не знают” куртуазности как формата было бы не вполне верно. Они подозревают о существовании формата, но не в состоянии описать его целиком, хотя в части основ поведения он присутствует до сих пор – правда, в скрытой форме. И конечно, он фрагментарно присутствует в этикетных форматах, которые мы видим в кинофильмах и телесериалах. И может быть впитан и восстановлен, пусть и некорректно, если он может стать путем или средством удовлетворения потребностей.

      1. Очень ценный комментарий, спасибо.
        Я так понимаю, любые старые культурные каноны, могут быть вот так восстановлены, если они могут стать путём или средством удовлетворения потребности?

        1. да. Реставрация, конечно, будет приблизительной, и различия могут оказаться довольно существенными – например, если порыться на Продамане или Литнете и посмотреть, что сейчас пытаются продать за куртуазное поведение средневековой знати, руку от лица, боюсь, будет не оторвать очень долго. Но интуитивный выход на логику подобного канона все-таки возможен, я такое наблюдала именно на этих ресурсах. В единичных экземплярах, но все же.

      2. Аааа… Ага! Огромное спасибо 🙂
        Теперь за темой следить гораздо легче.

        А то были затруднения с наполнением описываемых явлений не только на уровне умозрительной абстракции, но и на уровне живого личного ощущения. Степень допустимости имеющихся внутренних сопоставлений была слишком уж гадательна (от “примерно то, что надо”, до “сова на глобус”).
        Сейчас, конечно, тоже “плюс минус лапоть” (с мильоном удерживаемых в памяти поправок от “флирт и ухаживания – вообще разные форматы” до высоковероятной некорректности и неполноты остального сопоставляемого), но этим уже как-то можно внутренне оперировать 🙂

        То есть теперь понятно: “Если на данную абстракцию мы заходим вот из этих внутренних конфигураций и “соответствий”, значит в первую очередь нада делать вот такой ряд поправок и вот тут подразумевать еще вот то, это и еще десяток пунктов, в которых с вероятностью будет прикопана нехилая такая разница, коию мы с удовольствием сейчас по ходу дела откопаем и рассмотрим”.

        Раз уж эти форматы хоть отчасти стихийно восстановимы (причем из такой весьма яркой и четкой точки старта как “потребность”) – всяко уже есть от чего танцевать. 🙂

  3. А ведь поведение Пенелопы в ожидании Одиссея (по крайней мере, для простоты, в изложении не только Олди, но и предшествовавшего им Мештерхази), – вполне себе образец куртуазного поведения? В том числе и в отношении главного: отказа объявить Одиссея мертвым и, таким образом, узаконить претензии любого из женихов на трон Итаки (что есть лишение Одиссея статуса царя)?

    1. Сейчас я вижу обычную ошибку наивного исследователя. Применение к событиям одного культурно-исторического контекста критериев и ценностей другого, более позднего. Не надо так.

      1. Принято, спасибо. Ценности и исторический контекст реальных греков у нас всплывали в обсуждении предыдущего поста по теме, и там действительно было по существу не так.

  4. Кстати — в свете сегодняшнего дня — это ведь прямое свидетельство того, насколько субъектно было восприятие женщины до Нового времени. И насколько тогда отношения вполне контролировались обществом (через известные критерии оценки поведения и возможность влиять на нарушителя). И никаких “жена обязана слушаться мужа” — без всякого, простите, феминизма.

      1. Никаких объективирующих правил. Право не соблюдать свои клятвы, если их не соблюдает другая сторона, как и право передоговариваться — это та субъектность, вокруг которой сегодня ломают копья.

        1. Да, и до чумы она естественна и неотменяема. Все меняется после чумы. И все попытки поправить это – Веймарский договор, кодекс Наполеона – делают только хуже.

  5. Куртуазность. Так вот что это было…!

    Довелось как-то видеть в исполнении одного мужчины такой номер – он вполне публично сказал человеку, который попытался публично начать травлю другого, бросить клич в духе “ату его”, – сказал ему слова в духе “давай я сам буду решать, кого мне ату, а кого не ату, хорошо?”.

    Позже удалось узнать, что позицию того человека, которого пытались начать травить, он и сам не поддерживал – а сделал это скорее “ради себя”, ну или “в пику непрошеным законодателям отношений” (в смысле, законодателям “кому к как относиться”).

    И долгое время было непонятно – что это за такое странное /для себя/, которое проявляется однако в красивом публичном принятии /для другого/.

    Я ведь правильно догадываюсь, что это тоже форма куртуазности? Только в таком случае поддержка чувственно-эмоциональной сфере происходит через поддержку связи, что называется, “с Богом”, с личным нравственным законом?

Добавить комментарий