История флирта – 3. Источник первый.”Роман о Тристане и Изольде”.

На самом деле это не роман, а лэ, такая повесть в стихах, и называлась она “Жимолость”, по причинам, легко понятным из текста Марии Французской, не менее легко находящимся в этих наших интернетах. Но прежде чем мы примемся копаться в источнике, я хочу сделать небольшое методическое отступление. Всего на пару строк.

Внимательно прочитайте и хорошо запомните слово “куртуазность” .
“Куртуазный” переводится как “учтивый” и одновременно как “рыцарский“. И впервые слово встречается в балладах и канцонах девятого века в значении “умеющий вести себя при дворе“.

В требования куртуазии, как мы можем выяснить, если внимательно прочтем исходный текст легенды о Тристане и Изольде, и если не поленимся заглянуть в текст одного из самых старых романов Европы “Фламенка”, написанного в тринадцатом веке, который будем разбирать в следующий раз, входили следующие умения.
Одеться (в том числе, выбрать одежду, соответствующую случаю, и подогнать ее по себе), соблюсти личную гигиену (мыться Европа перестанет немного позже), правильно освежевать и разделать дичь на охоте (любую, от зайца до медведя), вести себя в общественном месте, за столом, на охоте, на прогулке, на приеме, поддерживать беседу и знать благородные искусства – игру в шахматы, музыку и поэзию. То есть, это был тот минимум, не зная который, аристократ выглядел деревенщиной, едва вылезшей со скотного двора.

Внимание! Вы видите здесь что-нибудь отдельное о правилах поведения с дамами? Нет? Правильно не видите, оно появляется только к тринадцатому веку, когда империя Карла уже переживет свой закат и сформируется аристократия нового типа, военная. Куртуазность предстает как специфический межгендерный формат только тогда, когда отношения между мужчинами уже в достаточной мере выродятся в силовые или союзные. Нет, даже не до конца. Финал будет только лет через пятьсот. А начнется это в тринадцатом веке. Гендер станет виден, как значимый социальный фактор, и сформирует предпосылки для того, что потом станет проблемами, а поначалу воспримется как просто забавная игра. В нее будут играть все аристократы Европы аж до самой эпидемии сифилиса – а случилась она, напомню, в пятнадцатом веке – а потом поменяют немножко правила и начнут играть снова, более азартно и с более крупными ставками.

Но об этом мы поговорим попозже, а пока вернемся к названным источникам и посмотрим на них внимательно.

Роман о Тристане и Изольде – один из самых ранних текстов, его создание относят к восьмому веку, но при этом постоянно отсылаются к легендам более ранних времен. Вариации и версии сюжета находили на Кавказе, в Белоруссии, в Польше, в Украине, во Франции, в Германии, даже в Испании. Хотя предположительно сюжет относится к ирландской культуре и исходным героем называют пиктского принца Дростана. За то, что роман был собран из множества различных версий в стройный текст и представлен нам в начале двадцатого века, мы должны благодарить Жозефа Бедье. Цитаты из этого текста и будут примерами того, что в восьмом и девятом веке считалось куртуазным поведением.

Картинка первая: куртуазное поведение на охоте.

Случилось так, что вся его радость окончилась в тот день, когда норвежские купцы, заманив Тристана на свой корабль, увезли его как славную добычу. Пока они плыли к неведомым странам, Тристан метался как молодой волк, попавший в капкан. Но известно по опыту, – и все моряки хорошо это знают, – что море неохотно носит корабли вероломных и не помогает похищениям и предательствам. Гневное поднялось оно, объяло корабль мраком и гнало его восемь дней и восемь ночей куда попало. Наконец моряки увидели сквозь туман берег, изрезанный утесами и подводными рифами, о которые должно было разбиться их судно. Они покаялись, поняв, что море разгневалось на них из-за этого ребенка, похищенного ими в недобрый час. Они дали обет отпустить его на волю и оснастили лодку, чтобы высадить его на берег. Тотчас же стихли ветры и волны, просияло небо; в то время как корабль норвежцев исчезал вдали, успокоенные и смеющиеся воды отнесли лодку Тристана к песчаному берегу.С большим трудом взобрался юноша на утес и увидел, что за холмистой и пустынной степью простирается бесконечный лес. Он сокрушался, сожалея о Горвенале, Роальде, своем отце, и о земле Лоонуа, как вдруг далекий звук охотничьего рога и оклики развеселили его сердце. На опушке леса показался прекрасный олень. Свора собак и охотники неслись по его следам, голося и трубя. Но когда несколько ищеек повисло на загривке зверя, он пал, в нескольких шагах от Тристана, на задние ноги при последнем издыхании, и один из охотников ударил его копьем. Между тем как, собравшись в кружок, они трубили об удаче, Тристан с удивлением увидел, как старший охотник полоснул оленя по горлу, словно сбираясь его перерезать.– Что делаете вы, господин мой? – воскликнул он. – Пристало ли свежевать столь благородное животное, как свежуют заколотую свинью? Разве таков обычай этой страны?– Друг мой, – ответил охотник, – что сделал я таксе, что могло бы тебя удивить? Да, я отниму сначала голову оленя, потом рассеку тушу на четыре части, которые мы и отвезем, привязав к луке наших седел, королю Марку, нашему повелителю. Так поступаем мы; так поступали жители Корнуэльса со времен древнейших охотников. Если, однако, тебе знаком более достойный обычай, покажи нам его: вот тебе нож, друг мой, мы охотно у тебя поучимся.Встав на колени, Тристан содрал с оленя шкуру, прежде чем разнять его; затем разнял, как подобало, не трогая крестца, отобрал потроха, морду, язык, бедра и сердечную жилу.И охотники и доезжачие, склонившись над ним, смотрели и любовались.– Друг! – сказал главный охотник. – Обычай этот прекрасен. В какой стране научился ты ему? Скажи нам, откуда ты родом и как тебя звать?– Господин мой, зовут меня Тристаном, а выучился я этому обычаю в моем отечестве Лоонуа.– Тристан! – сказал охотник. – Да воздаст Господь отцу, который так достойно воспитал тебя. Он, наверно, барон богатый и могучий.Тристан, умевший не только хорошо говорить, но и с толком молчать, ответил ему хитро:– Нет, господин, отец мой – купец; я же тайно покинул дом на корабле, который отправлялся торговать в дальние страны, ибо хотел узнать, как в чужих землях живут люди. Если вы примете меня в число своих охотников, я с удовольствием пойду за вами и обучу вас, господин, и другим утехам охоты.– Дивлюсь я, милый Тристан, что есть такая страна, где сыновья купцов знают то, чего в других землях не ведают дети рыцарей. Ступай же с нами, если хочешь! Добро пожаловать: мы отведем тебя к королю Марку, нашему повелителю.Тристан кончил разнимать оленя; он отдал собакам сердце, голову и внутренности и показал охотникам, как выделять долю для собак и подзывать их на рог. Затем, разместив на рогатинах хорошо приготовленные части оленьей туши, поручил он каждому охотнику в отдельности: одному – большой филей, другому – зад, этим – лопатки, тем – задние ноги, этому – оленьи бедра. Он научил их строиться попарно, чтобы ехать в хорошем порядке, согласно с достоинством тех частей дичи, которые торчали на рогатинах.

Картинка вторая: эпизод с разоблачением Тристана как убийцы Морхульта. Куртуазное поведение в конфликте

И Тристан одевается и идет во дворец. И, представ перед баронами, устыдился он и покраснел и оттого сделался еще прекрасней. И видящие его провозглашают, что жаль было бы осудить на смерть столь прекрасного и доброго рыцаря за то, от чего не мог он уклониться.
А королева взывает к супругу:
– Сир, отмстите вероломному Тристану за смерть моего брата!
И король отвечает:
– Тристан, вы опозорили меня и покрыли бесчестьем, убив Морхульта; и все же было бы мне жаль убить вас. И не сделаю я этого. Я дарую вам жизнь, ибо есть на то две причины: одна из них в том, что вы добрый рыцарь, другая в том, что в моей земле спаслись вы от смерти. И совершил бы я величайшее вероломство, если бы казнил вас после того, как избавил от гибели. Ступайте же прочь из моего замка, и покиньте мою землю, и впредь сюда не показывайтесь: ибо, если вы появитесь здесь еще раз, я прикажу вас казнить.
– Сир,- молвит Тристан,- от всего сердца благодарю вас за все то добро, что я от вас видел.
Тут король приказал дать ему коня и доспехи. Тристан сел в седло и уехал. И Бранжьена тайком отправила с ним двух своих братьев, чтобы они ему служили.

Картинка третья: сцена поражения доносчика Одре, сообщившего Марку о том, что Изольда встречается с Тристаном втайне от мужа. Куртуазное поведение властителя в гневе.

На следующий день король поднялся весьма рано и отправился к заутрене в свою часовню а потом вернулся во дворец. И увидев Одре, повел его в свои покои и Одре тотчас спросил короля:
– Сир, что удалось вам разузнать о Тристане и Изольде?
– Мнится мне,- отвечает король,- что разузнал я о них всю правду, ибо видел их собственными глазами. А что до вас, то вы – самый бесчестный рыцарь и подлый обманщик во всем Корнуэльсе. Вы нашептывали мне и говорили, будто Тристан, мой племянник бесчестит меня с моей женой: это оказалось величайшей ложью. Изольда приветлива и ласкова с Тристаном не потому, что любит его, а потому что так велит бог, учтивость и рыцарская доблесть, которой преисполнен мой племянник. И теперь, когда мне доподлинно известно все, что было между ними, возлюблю я еще сильнее Изольду и Тристана моего племянника, а вас возненавижу за ваше коварство. Тристан – самый преданный рыцарь из всех, коих я знаю, и самый лучший на свете, как это всякому ведомо, а вы – бесчестнейший из всех рыцарей Корнуэльса!. Вот почему говорю я вам и клянусь богом и своим рыцарским достоинством, что, не будь мы с вами связаны кровными узами, опозорил бы я вас перед всем светом и повелел бы глашатаям повсюду протрубить о вашем вероломстве, чтобы вы таким образом за него поплатились. Убирайтесь же прочь из моего замка и впредь сюда не показывайтесь!

На минуточку, во всем тексте романа нет ни одного настолько же объемного отрывка, повествующего о правильном поведении мужчины с женщиной, а женщины с мужчиной. А знаете почему? А потому что правила одинаковы для них. Или различия пренебрежимо малы. По крайней мере пока. И еще по одной причине.

Назначение куртуазности – сохранение человеческого лица в сложных обстоятельствах, когда эмоции грозят снести контроль к той самой бабушке. Понятно, что спасительной симпатии к другим участникам коммуникации, которая бы позволила сохранить мотивацию договариваться, в таких обстоятельствах взять негде. А отвечать за навороченное придется так, как если бы поступки были совершены свободно и осознанно, а не под влиянием дурной крови, залившей глаза.

Таким образом, куртуазность была создана и предназначена для того, чтобы предотвратить неизбежные конфликты со смертельным исходом между людьми, находящимся вместе по долгу, вообще-то, службы (сюзерену вассалы именно что служат) и не имеющими возможности покинуть неприятное общество, не понеся при этом существенных социальных потерь. Еще раз: вы видите здесь что-нибудь про отношения между мужчиной и женщиной? Нет? Правильно не видите, правила куртуазности пока еще не про отношения мужчины и женщины. Про что же они тогда? Про верность слову, про умение пользоваться ножом и ложкой, про способность вымыть руки и лицо прежде чем показываться людям, про навык сказать “убирайся вон и не показывайся мне на глаза” прежде, чем хватать меч и кидаться с ним на человека, даже если он это заслужил. И эти правила действуют в отношении представителя любого пола.

История флирта – 3. Источник первый.”Роман о Тристане и Изольде”.: 27 комментариев

  1. Получается, что личная этика растёт из куртуазности, во многом? Когда внешние правила поведения „Про верность слову, про умение пользоваться ножом и ложкой, про способность вымыть руки и лицо прежде чем показываться людям, про навык сказать “убирайся вон и не показывайся мне на глаза” прежде, чем хватать меч и кидаться с ним на человека, даже если он это заслужил.“ перерастают во внутренний императив и не потому, что их несоблюдение испортит общество — но потому, что их несоблюдение просто органически невозможно без токсического шока по всей личности.

    1. Я предположу что всё наоборот, личная этика того, кто в таких обстоятельствах смог связаться со своими потребностями и долгосрочными перспективами, и найти выход для эмоций, позволяющий сохранить себе лицо, а оппоненту голову на плечах, стала руководящим образцом. И из таких образцов, сформировалась куртуазность.

      1. Есть подозрение, что оно в обе стороны работает.

        То есть, например, предположительно: общий градус гуманизма в обществе может повышаться с веками скорее всего именно потому, что происходит процесс дрейфа из протокола в личную этику.

        Кто-то там личной этикой задал образец. Ок. Образец стал формальным протоколом. Ок. Но потом формальный протокол может претерпевать обратную трасформацию, записываясь уже сразу в личную этику и прочие структурно-личностнообразующие вещи последующих поколений, набирая обороты и подогревая градус внутреннего соответствия образцу всей популяции в целом.

        Как-то так…

      2. Да, именно так. Ведь куртуазность, так или иначе, строилась по античным образцам, еще не успевшим забыться, хотя и криво воспринятым “варварами в штанах”, которым только предстояло стать строителями следующих великих империй. А античный идеал требует умения сохранить лицо в обстоятельствах, вовсе не предполагающих наличия времени на размышления, свободного выбора из нескольких хороших вариантов, доброжелательности собеседника, честной игры и всего того, что перечисляют, как отсутствующее, в оправдание собственным нецивилизованным поступкам и действиям. Собственно, раннее средневековье этот идеал и переняло в неизменном виде. Только если в античном мире это был идеал поведения философа, императора, ну самое меньшее патриция, а с остальных, охлоса и плебса, считалось, что в плане манер взять нечего, то в средневековье эти требования распространялись на любого образованного человека. И по уровню образования и воспитания судили о происхождении (часто ошибочно). И кстати, образование и воспитание были способом попасть в социальный лифт.

        1. Я вижу различие между античностью и описываемым ранне-средневековьем: последнее четко полагает, что идеал и образец для подражания лежит ВНЕ. И… лидер, вождь или некая институция еще не берут на себя право этот идеал или образец определять, транслировать и уж тем более являть своим примером. Это не случайно?

        2. ситуации, где человек уже думает даже не котиком, а крокодилом – то он не может быть сам по себе гибкой стратегией “какие внутренние операции произвести” – потому что на эти операции ни времени, ни возможности – и становится, с необходимостью, набором шаблонов?
          А шаблоны эти дают полезный выход только пока ситуация им соответствует? Скажем, если бы подлый рыцарь-обманщик в ответ на ‘убирайтесь’, не зная корректного по коду ответа, ответил бы, что нет, мол, попробуй меня заставь – король все-таки бросился бы на него с мечом? Это было тем танго, что танцуют двое – каким бы подлецом ни был второй участник?

  2. Меня более всего изумило, что Тристан, будучи посланным куда подальше, благодарит за все хорошее, что было раньше, и получает коня и доспехи. Т.е. расстаются они цивилизованно.
    По-моему, за прошедшие века этот скилл – цивилизованно расставаться с работодателем после случившейся фигни – утрачен.

    1. Со стороны Тристана как раз более чем понятно. Ему заменили (правомерную, как я понимаю) казнь на ссылку, да еще и снабдили средствами в дорогу. Вот со стороны короля — другое дело.

      Но сдается мне, что нет, не утрачен этот навык. В случае, если фигню спорол все-таки ценный специалист, который долго приносил работодателю пользу, вполне бывают цивилизованные расставания. Одно такое я наблюдал. И это была единственная виденная мной ситуация, когда расставались ровно по причине произошедшей фигни, так что ситуаций, когда после фигни расставались нецивилизованно, я не наблюдал.

      1. Навык не утрачен, он просто перестал быть эталоном, которому требуется следовать. За пренебрежение им не карают, за следование не вознаграждают, и да, теперь это часть личной этики, которая, как мы помним, формируется на усмотрение и по выбору самой личности.

  3. Ой. Спасибо, это невероятно интересно.
    1. “оно появляется только к тринадцатому веку, когда империя Карла уже переживет свой закат и сформируется аристократия нового типа, военная”.
    А до того – какая? Верно ли я понимаю, что в отсутствии масштабных конфликтов развесистая военная иерархия отсутствовала, соответственно и военной аристократии пока взяться было неоткуда. А место ее занимала… ээ… ранняя родовая аристократия и разнообразные остовы племенной?
    2. Куртуазность роли межгендерного протокола поведения не выполняла. А было ли это свято место пусто? Женщина-таки опекалась мужчиной (отцом/мужем) и была в своих действиях менее свободна, чем он. То есть, разница положения имеет место быть.
    Предположу, что протокол отношений старшего и младшего использовался, гендер особой роли не играл. Это верно?
    Но тогда как женщины обходились с охотой, столом, прочими публичными событиями? Не как ведь подростки мужеского пола или дети…

    1. Вот я знала. Вот я подозревала.
      Эту идею вечного неравноправия полов тащат “из тьмы веков”, даже не озадачиваясь вопросом об ареале распространения римского права и о том, что было за пределами этого ареала. И человека, способного в своих умопостроениях оттолкнуться от чего-то кроме римского права и “Книги царств”, нужно искать днем с фонарем…
      Знаете, Вы погуглите по ключу “брегонское право”. После максимум часа беглой гуглежки у Вас будут все ответы на Ваши вопросы, и даже статьи придется читать не очень большие. И все на русском.

      1. Спасибо, ответы касательно Ирландии нашел! И по аристократии, и по положению женщины в общине.
        Я когда вопрос задавал, полюбовался на Салическую правду (франки мне более известны, чем их северо-западные соседи), там все-таки закреплена несколько иная ситуация на 6й век. Надо понимать, что на них римское право по понятным причинам оказало здорово больше влияния. Поглядеть, что представлено в других местах Европы я действительно не догадался.
        Кстати, надо глянуть, как оно так в римском-то праве организовалось… тоже же не всегда было. У эллинов вон си-и-ильно иначе, если верно помню. Спасибо еще раз)

        1. У эллинов (кстати, как и у иудеев) патриархат вторичный, построенный на месте побежденного матриархата и поэтому особенно жесткий. А что до Европы – когда с пятого по двенадцатый век начались активные взаимодействия, причем не только военные, но и торговые, и когда гарантами права окончательно стали феодалы (а право они осуществляли в ключе “как умею, так и решаю”), все это счастье начало перемешиваться между собой, в результате чего юридически регулировалась только жизнь самой аристократии. Феодальная пирамида власти позволяла достичь какого-то уровня если не единообразия, то единонаправленности в рамках одного королевства, но успехи были, прямо скажем, не особенно убедительны. Кстати, по этой причине исследователи средневекового права говорят о “естественной анархии”, якобы свойственной любой жизни за пределами империи. А это не анархия, а просто странный сплав нескольких взглядов на право, сложившийся в сознании данных конкретных правителей.

          1. “юридически регулировалась только жизнь самой аристократии”.
            А все остальное разнообразие управлялось больше народной традицией, которая очень причудливо перемешалась с христианскими представлениями?
            Чудесные пробные браки, например…

            1. Да-да-да. В основном народной традицией. И порядок навели только после – ага! – принятия кодекса Наполеона. Между прочим, он сделал для разрушения языческой традиции больше, чем все инквизиционные процессы.

          2. “У эллинов (кстати, как и у иудеев) патриархат вторичный, построенный на месте побежденного матриархата и поэтому особенно жесткий. ”

            Кого гуглить за подробностями этой истории?

            1. Из того, что добывается попроще – Грейвса, хоть он и профанирует, как, кхм… мнда. Из того, что выкапывается не так просто – «Материнское право» Бахофена в «Древнее общество» Льюиса Генри Морга­на. На них, кстати и Энгельс ссылается в “Происхождении семьи, частной собственности и государства”, и тот же Грейвс, и, кажется, даже Кэмпбелл, хотя он менее прямо цитирует.

Добавить комментарий