История игры. Часть 25.

80-е годы и расцвет субкультур: новые формы архаичной игры

Восьмидесятые годы изменили формат еще раз, причем не только для окультуренной игры. Она, разумеется, не остановилась на идее эмансипации от ситуационной обусловленности и пошла развиваться дальше, причем сразу в двух направлениях. Первым из них уверенно можно назвать начальные версии AD&D. Первое известное коммерческое издание увидело свет в 1977 году. До него было D&D, вышедшее в 1974, но в 1977 системы разделились по уровню зарегулированности правилами, и AD&D в этом смысле была в разы более тяжеловесной версией. Она и стала ведущей.

Когда эта версия вышла, у американских баптистов пригорело сразу. Ролевиков обвиняли в призывании демонов, в намерении получить власть над миром, в принесении человеческих жертв – в общем, во всем, что сама история американской церкви имеет в своем довольно еще свежем прошлом. И самой страшной пугалкой была мысль, что эти ненормальные могут открыть двери между мирами, и потустороннее хлынет в такую хрупкую, но уютную и обустроенную реальность с понятными и привычными правилами.

А меж тем, реальность все равно была пропитана этим самым “потусторонним”. Просто человек, способный понять правила игры типа AD&D и сориентироваться в них, начинал видеть эти правила и в окружающей его повседневности. За пределами групп, игравших в AD&D, такие люди тоже были. Их называли “гениями” и побаивались. Один из таких примеров – “король американского ужаса” Стивен Кинг. К ним же можно отнести и Джорджа Лукаса с его “Звездными войнами”, чуть опередившими время (первая часть эпопеи вышла в 1977), и лентами “Лабиринт” и “Виллоу”, практически являющимися камертоном восьмидесятых.

Ридли Скотт, которого вы, возможно, помните по “Чужому”, в 1985 году снял “Легенду”, удивительно точно встающую в названный ряд.
Но за аццкой кислотой, слюнями и зубами “Чужого”, за драконами и подземельями мира Виллоу, подозрительно напоминающего хоббитон Толкиена, за лабиринтом гоблинов, где верх не отличить от низа, а вертикаль от горизонтали и Дэвидом Боуи в образе человекоподобной совы, вращающим мыльные пузыри в черной перчатке, коллизии встают удивительно знакомые. Те же самые, что и у Сережи Каховского из крапивинских “Флаг-капитанов”. И именно формулировок этих коллизий не может простить играющим “реальный мир”.

Конечно, коллизии бывают не только такими, есть, например, “Леди ястреб”, того же 1985 года издания, это задачка для мальчиков и девочек постарше, и поближе к тому самому “Пути героя” Кэмбелла, книге, в удачный для нас всех час попавшей в руки Джорджа Лукаса. Но и она, в общем, довольно типовая для тех, кто умеет видеть то, что человек обыденный, пребывающий в ситуационной связанности со своими обстоятельствами, не может и не хочет узреть, дабы не нарушать хрупкое равновесие известного свода правил.

Итак, окультуренная игра выходит в фазу эксперимента с правилами и использования правила в своих интересах. Те, кто помнит основы возрастной психологии, скажут мне сейчас “стоп, но разве это не возрастной период 3-5 лет?”. А я отвечу – да, в теории он. Но оказывается, никто не запрещает повторить пройденное в более развернутом и подробном формате после четырнадцати лет. Тем более, что этот формат вполне может заменить “большой бунт”, считавшийся неизбежным еще в предыдущем десятилетии. Люди, начинающие практику AD&D-групп в подростковом возрасте, оказываются, ну по моим наблюдениям, менее склонны к конфликтам с родителями, и в любом случае эти конфликты протекают в менее резкой форме.

Что в этом самое время происходит с архаичной игрой? Она опять меняет облик и окончательно перестает быть похожей на игру. Зато становится довольно точной копией взрослого криминального сообщества. За одним исключением. И это исключение – интерес к культуре тела. Да, первые качалки. И первые качки. Я не говорю “вообще первые”. Я говорю, обратите внимание “первые в формате организации жизни архаичной группы”. И первые правила групп, составляющие сообщество, еще не ставшее преступным, но уже попадающее в поле зрения интересов милиции. Это если говорить о России, которая уже мучительно линяет из СССР в СНГ и не очень интересуется своим подрастающим поколением. Вы скажете “но это уже было, “Ермаковы лебеди”, сама же упоминала”. А я скажу – ну да. Если взрослым не до детей, дети начинают доказывать взрослым, что они не хуже и могут не меньше. И в этом соревновании у взрослой части сообщества выиграть шансов практически нет. Единственным таким шансом может оказаться новый Сорока-Расинский (не Макаренко, разница есть, и существенная), но их в восьмидесятые было не густо, а которые были, все были во дворцах творчества юных и пытались оные дворцы как-то сохранить для детей. Восьмидесятым годам даже на второго Иннокентия Жукова не слишком-то повезло. Динара Асанова была, со своим фильмом “Пацаны” и Щекочищин со своим “Арлекино”, которого толком никто не понял.

Но появилась как раз в те годы и еще одна форма архаичной игры, и она тоже появляется в этом десятилетии, и о ней тоже есть фильмы, один по повести Железникова “Чучело”, другой по повести Вяземского “Шут”. Эта форма предполагает перехватывание детской группой правил, заданных взрослыми, вместе с контролем над ситуацией. Результаты, как правило, получаются достаточно жуткими на посторонний взгляд – и совершенно невидимыми для участников. Собственно, цель таких фильмов и книг как раз в том и состоит, чтобы дать участникам ситуации представление о том, что оная ситуация вообще имеет место. В противном случае, как и любая другая форма архаичной игры, этот формат выпадает из поля зрения, полностью попадая в слепое пятно, закрытое надписью “мы ничего не делали” или “тут ничего не происходило”.

Окультуренная игра в неигровой форме также начинает присутствовать в социальном поле в виде всего разнообразия субкультур, коим проросла умирающая контркультура.

Удивительно, но факт: именно в этом формате окультуренная игра встречается с архаичной, образуя новый вид группы – “молодежное движение”. Если не пытаться извлечь смысл из существующих определений, которые в те самые восьмидесятые и последующие девяностые социологи пекли, как пончики (и которые так же быстро становились не применимыми), то это самое “движение” можно определить как не господствующий, но устойчивый дискурс, комплектный к господствующему именно за счет различий и противоречий с ним, и не существующий в отрыве от господствующего дискурса. Собственно, здесь видно все: и корни “движений”, уходящие в контркультуру, и их обособленность от господствующего дискурса. Не видно только одного фактора, того самого, из-за которого молодежное движение можно корректно и правомочно определять как игру.

Молодежное движение, являясь формой игры, становится путем эмансипации от ситуационной связанности на следующем уровне после семейных и микросоциальных установок и требований. И точно так же, как и в любой другой игре, результаты деятельности, полученные в рамках реализации принадлежности к движению, прямо неприменимы за его пределами – как и результаты игровой деятельности неприменимы прямо за пределами игры. Опосредованной ценности оных результатов этот факт, тем не менее, не отменяет.

История игры. Часть 25.: 15 комментариев

  1. „результаты игровой деятельности неприменимы прямо за пределами игры“

    Полученные навыки могут быть результатом игровой деятельности?
    И, если они неприменимы за пределами игры, это функциональная безграмотность?

      1. Это при том, что примерно каждый первый утверждает, что выработка навыков является основной задачей игры, а то и смыслом ее существования? Впрочем, навык необнаружим, пока не применен, а когда применен, окружающим уже не до выяснения, откуда он взялся…

        И как я, гм, вижу, помимо навыков результатом игры оказывается еще и положение в группе. В случае подросткового возраста и старше уже долгоживущее положение в долгоживущей группе с изрядным влиянием на окружающую действительность. Т.е. вполне уже социуме, и даже не микро-, а мини-. Но за пределами оно действительно применимо не прямо. Надо применить его внутри так, чтобы создать процесс внутри группы, который в результате действий ее членов повлияет на окружающий мир.

      2. Довольно забавная вещь выходит. Вроде поиска вторичной выгоды, которая заставляет людей оставаться в отношениях насилия, являясь целью нахождения в них (а не социальная некомпетентность, положенная на социальное давление, воспитанная специально для того, чтобы еда не убегала из тарелки, и извлечение из ситуации хоть какой-то выгоды, как компенсирующего следствия) или социального предписания использовать недостоверную, неполную и недостаточную информацию от второй сигнальной системы в ситуации, где для ориентации достаточно сигналов от первой. Ну или предписание психосоматике злонамеренности, которое я видел даже у одного к.м.н., если мне не изменяет память.

        Мне кажется, что это не только с исследованиями игры так. Это вообще с исследованиями человека за пределами физиологии (хотя если вспомнить историю исследования брызжейки и лимфатической системы, а также профилактического иссечения гланд и аппендикса, то и внутри физиологии) в большинстве случаев так.

        1. Конечно, так не только с игрой. То, что подается, как научный успех, как правило, становится результатом совпадения двух случайностей. Первая – какой-то кусок реалий попадает ся в поле зрения сквозь дырку в картине мира. Вторая – исследователь не отхватывает сразу по голове за озвученное, или отхватывает недостаточно убедительно.

          1. Я, вероятно, предвзята, но…
            Верно ли мне кажется, что для науки как области жизни было бы полезнее, если б её деятели позволили бы себе честно в неё играть – но они хронически пытаются сохратьи Серьёзное Лицо и Быть Взрослыми, в результате в длинном ряде случаев только эта типа-взрослость у них на выходе и остаётся?

            1. Те деятели, которые действительно наукой занимаются — они как раз вполне играют. А те, которые пристроились к кормушке — им приходится делать Серьезное Лицо.

              1. Мне случалось видеть, как вполне годный исследователь и думающий специалист натыкается на то, что противоречит Официальной Концепции – и глаза его становятся пустыми, и он начинает усердно отрицать, что дважды два равно четыре. Так что, ИМХО, далеко не только в близости к кормушке дело, бывает ещё искреннее уважение к наставникам, например, а в социальных науках и более страшненькие вещи, и одёргивать самих себя люди научаются очень быстро.

                1. Из кормушки питаются все. Без кормушки наукой не особо позанимаешься. Я, кстати, под нею подразумеваю не только зарплату научного сотрудника, но и возможность организовать исследования, включая административную. Только одни ею пользуются, чтобы заниматься наукой, а другие — просто чтобы питаться.

                  Мне казалось, что уважение к наставнику оставляет за оным наставником право на ошибку… Хотя, конечно, если тебе кажется, что вся рота не в ногу, а ты один в ногу, то сначала надо искать ошибку у себя. И уж только если не нашел, искать ее у других.

                  А социальные… По моим представлениям, они для начала пока что протонауки, до наук они пока не дотянули. Представления о законах одно другого страннее, а предсказательная сила их весьма низка.

                  Зато политизированы по самое некуда. И вот там сказать то, о чем заказчик не просил — это заявка на выход из “научного сообщества” с концами. После чего возможности дальнейших исследований сокращаются примерно до нуля.

                  1. А социальные науки пока и не могут быть другими. Кстати, за последнюю сотню лет лицо социальных наук стало хотя бы относительно человеческим, впрочем, я об этом еще расскажу, не в этом цикле.

                    1. > А социальные науки пока и не могут быть другими.

                      Ну, да. Я не в порядке претензии, а в порядке констатации. Естественные науки из этого состояния вышли тоже… самые прыткие едва две сотни лет, а кто потормознее, чуть больше чем полвека. И тоже уже наблюдается тенденция влияния желаний заказчика на публикуемый результат (не на предмет исследований). Стоило притихнуть Холодной войне…

                      > Кстати, за последнюю сотню лет лицо социальных наук стало хотя бы относительно человеческим

                      И это было заметно по цитатам, которые приводились в этом цикле. Впрочем, про человеческое лицо социальных наук фраза получается двусмысленной сама по себе 🙂

        2. В пределах физиологии всё тоже замечательно, вспомнить хотя бы, с каким удивлением ещё недавно обсуждалось “надо же, у женщин инфаркты выглядят иначе, чем у мужчин, кто бы мог подумать!”. Да и в исселедованиях чего-то кроме человека вряд ли есть разница просто потому, что исследует-то человек, со всем своим мозговым содержимым, а признавать влияние этого содержимого, не говоря уж о том, чтобы его учитывать, до сих пор как-то не очень умеют. У них по-прежнему “с неба не падают камни, потому что на небе нет камней” (тм).

Добавить комментарий