История игры. Часть 24.

По результатам, полученным в ходе эксперимента, Д.Б. Эльконин выделил 4 уровня развития игры:

Уровень Особенности игры
Первый центральным содержанием является выполнение действий с предметами;
роли так же определяются характером действий, причем действия однообразны.
Второй для ребенка важно соответствие игрового действия реальности;
роли называются детьми;
намечается разделение функций;
логика действий определяется жизненной последовательностью;
расширяется количество действий
Третий Основным содержанием игры становится выполнение роли;
все действия вытекают из роли, которые ясно очерчены;
логика и характер действий определяются взятой на себя ролью;
появляется специфическая ролевая речь;
нарушение логики действие не допускается
Четвертый Основное содержание – выполнение действий, связанных с отношением к другим людям;
речь носит явно ролевой характер;
ребенок ясно видит одну линию поведения на всем протяжении игры;
действия развертываются в четкой последовательности;
ясно вычленены правила;

На четвертом уровне развития игры появляются некие правила, установленные детьми в ходе игры. В связи с этим, необходимо рассмотреть стадии в подчинении правилу в ролевой игре.

  1. Правила отсутствуют, так как фактически еще нет роли. Дети руководствуются стихийными желаниями.
  2. Явно правила еще не выступают, но в случаях конфликта правило импульсивное превосходит желание.
  3. Правило явно выступает в роли, но еще полностью не определяет поведение и нарушается при возникновении мгновенного желания произвести другое привлекательное действие.
  4. Поведение определяется взятыми на себя ролями. Правила определяют все.

По мнению Д.Б. Эльконина игровая деятельность играет очень важную роль в психическом развитии ребенка, однако значение ролевой игры исследовано еще недостаточно.

1. Игра и развитие мотивационно – потребностной сферы
Игра выступает как деятельность, имеющая ближайшее отношение к потребностной сфере ребенка.
· Здесь происходит первичная эмоционально – действенная ориентация в смыслах человеческой деятельности;
· Возникает сознание своего ограниченного места в системе отношений взрослых;
· Возникает потребность быть взрослым;
· Возникает новая форма мотивов (мотивы начинают иметь форму обобщенных намерений).

2. Игра и преодоление «познавательного эгоцентризма»
Игра выступает как реальная практика:
· смены позиции при взятии на себя роли;
· отношений к партнеру по игре с точки зрения той роли, которую выполняет партнер;
· действий с предметами в соответствии с приданными им значениями;
· координации точек зрения на значения предметов без непосредственного манипулирования ими.
В игровой деятельности происходит познавательная и эмоциональная «децентрация» ребенка.

3. Игра и развитие умственных действий
В игре могут возникать такие комбинации материала и такая ориентация в его свойствах, которые могут приводить к последующему использованию этого материала в качестве орудий при решении задач. В игре развиваются более общие механизмы интеллектуальной деятельности

Что же новое появляется в игре в семидесятые годы? Для начала, давайте рассмотрим сами новые формы игры.

Что может нам в этом помочь? Если говорить о реалиях России, то конечно же, в первую очередь, основной корпус текстов Крапивина, но это не единственный доступный материал. С Владиславом Петровичем почетное первое место делят Аркадий Натанович и Борис Натанович. Второе место занимает Ольга Николаевна Ларионова. И даже не столько с «Вахтой Арамиса», сколько с «Леопардом с вершины Килиманджаро».

Рассказы тогда глотали, не жуя и не очень думая над ними, поэтому я не буду упоминать ни «Сказку королей», ни «Развод по-марсиански», ни «Кольцо Фэрнсуортов». Хотя любое из названного, попав на глаза, оставляло след в образе мыслей и действий.

За ней по пятам практически без отрыва следует Валентин Пикуль с «Реквиемом каравану PQ-17», а только потом историческими повестями, а вот дальше пестро, хотя и не празднично.

И вот что объединяет все названные тексты (и авторов).
В каждом из текстов предлагается контекст, в котором можно жить после того, как сюжет, развивавшийся в этом контексте, завершился. И точно так же, как Крапивин и Радий Погодин дают эти контексты подросткам, Стругацкие и Ларионова дают их взрослым.

Удивит ли вас тот факт, что с 1971 года начиная фантастику в СССР практически перестали издавать? За исключением нескольких журналов, найти которые было тем еще приключением, прочесть новую фантастику было негде. Вообще.

Но игры – и детские, и игры юношества – именно тогда делают шаг дальше схемы Эльконина и начинают формировать вокруг роли контекст. Так работают и большие ролевые игры пионерских лагерей, про которые я уже рассказывала.

Более того, этим контекстом, к ужасу пионерских и комсомольских функционеров, начинало порастать любое внешне невинное начинание, изобретенное для отчетности. И кончалось… ну… по-разному, в общем, кончалось. В разбросе от разбирательства на райкоме со снятием директора школы и до экстренного закрытия программы, давшей неожиданно мощный выхлоп.

Контекст, формирующий развернутую и простроенную игровую реальность, появляется до перехода к «различным формам искусства», но после того, как правила уже определили «все», а поведение определили взятые на себя роли. Таким образом, контекст возникает на стыке правила и роди и становится неким новым субстратом, порождаемым взаимодействием роли и правила. И он сам по себе формирует возможность создавать новые роли, не меняя ни сюжета, ни правил игры.

Из примеров таких игр проще всего привести «мафию», существующую в трех основных вариантах правил (мирные жители и шериф, мафия и глава мафии, судья – один вариант, то же, но с врачом и любовницей – второй вариант, и третий – со священником, но без врача и любовницы; можно объединять, можно комбинировать), и «подводную лодку», у которой вариантов правил, если я не путаю, чуть не пять (нет, хороших не предусмотрено, игра не про то).

Но это не все. Именно в семидесятые появляется «игра на одного», которую при желании можно разделить с малой группой. Она может существовать в деятельности, формируя и обустраивая некое игровое пространство, или просто в серии нарративов, никак не проявляясь в деятельности или вещественно. Но такая игра сильнейшим образом влияет на эстетическое восприятие окружающих реалий всей группой играющих, формируя особый, присущий только этой группе, стиль и вкус.

Кто увидел параллели со стилями в одежде неформалов? Правильно увидели. Это тот же самый тип игры.

Сложностей у игр этого десятилетия две, и обе довольно страшненькие. Первая – это отсутствие наполнения контекста, формирующего сюжет. Фактически, выигрыш в таких играх выглядит примерно следующим образом:
Выйти в чисто поле, растопыриться морской звездой, улыбнуться ясному солнышку или светлому месяцу, восторженно проматериться на закат.

Все. Дальше мысль не идет.
Проигрыш не содержательнее.
Плетясь нога за ногу под серым дождем в сером городе, прийти в прокуренный кабак, плюхнуться к стойке, поднять усталый взгляд, тяжелый, как чугунная рельса, на бармена и проговорить «налей мне выпить, чувак, я все продолбал, мир катится к черту».

Ничего не напоминает, нет? Никаких мыслей не навевает? Я вам подскажу: игра по Берну. В этой точке развития новая форма игры приближается к специфическому формату поведения, названному Эриком Берном «игрой», не случайно. Созданный контекст, требуя заполнения, буквально пылесосом втягивает сюжеты, особенно напряженные, а сюжеты невротических игр в новых контекстах выглядят свежо и позволяют играющим формировать надежды на благополучное завершение хотя бы вне обыденности.
В кино и литературе это выглядит мило и забавно, в широком разбросе от «Иван Васильевич меняет профессию» до эпопеи о «Неуловимых мстителях» и от «Зеленого фургона» до «В бой идут одни «старики».
В жизни… а жизнь с экрана в это время не показывают. Да и в издательствах не очень-то публикуют.

Странноватое ощущение возникает, правда? Давайте я вам добавлю еще деталей. Именно на семидесятые годы приходится всплеск интереса к традиционному искусству и этнике, и одновременно происходит «русский всплеск» в Европе и подъем интереса к вестернам в СССР. На эти же годы приходится рост активности движения анонимных алкоголиков с США и борьбы с алкоголизмом в СССР, и в это же время в СССР и странах соцлагеря пытаются бороться с «шарлатанством», в которое пишется все – от традиционного деревенского целительства до экстрасенсорики, от первых школ каратэ и йоги и до «диких» групп личностного роста и развития. И результаты примерно одинаковые: травля в прессе, наблюдение милиции, поражение в правах, вытеснение на социальное дно, с высокими шансами влекущее за собой смерть.

Давайте теперь повторим один тезис Выготского, для лучшего понимания нового в развитии игры.

В игре ребенок научается действовать в познаваемой, т. е. в мысленной, а не видимой ситуации, опираясь на внутренние тенденции и мо­тивы, а не на мотивы и побуждения, которые идут от вещи. Напомню учение Левина о побудительном характере вещей для ребенка раннего возраста, о том, что вещи диктуют ему то, что надо сделать, дверь тянет ребенка на то, чтобы ее от­крыть и закрыть, лестница на то, чтобы взбежать, колоколь­чик на то, чтобы позвонить. Одним словом, вещам присуща побудительная сила по отношению к действиям ребенка ран­него возраста, она определяет поведение ребенка настолько, что Левин пришел к мысли создать психологическую тополо­гию, т. е. математически выразить траекторию движения ре­бенка в поле в зависимости от того, как расположены там вещи с различной привлекательной и отталкивающей для ребенка силой.
В игре вещи теряют свой побудительный характер. Ребе­нок видит одно, а действует по отношению к видимому иначе. Таким образом, получается положение, что ребенок начинает действовать независимо от того, что он видит.
<…>
Итак, я хотел бы сказать, что факт создания мнимой си­туации не случайный факт в жизни ребенка, он имеет пер­вым следствием эмансипацию ребенка от ситуационной свя­занности.

Но Выготский, а за ним и Эльконин, рассуждали о ситуационной связанности, в которой «побудительной силой» обладают предметы. В семидесятые игра делает шаг вперед – и человеку, играющему в новом формате, оказывается доступна эмансипация от социальной «ситуационной связанности» и от побудительной силы общественного давления, общественного мнения и общественных ожиданий. Разумеется, это ощущается как потеря связи с обстоятельствами, для пережившего такую эмансипацию результат выглядит скорее дефектом или дефицитом, чем приобретением и новой степенью свободы. Но назад, естественно, этот фарш уже не прокрутить. Остается искать новые наполнения известным и вновь созданным формам.

История игры. Часть 24.: 13 комментариев

  1. а окружающий мир такой: „Да ты просто эскапист и не можешь жить в реальности“

    и даже

    „Я не люблю фантастику, фэнтази и сказки. Я люблю кино про настоящую жизнь, «Улицы разбитых фонарей», оно полезнее“

    и тут ты понимаешь, что быть без этого дефекта как-то не очень хочется из эстетических соображений 🙂

    1. Это не окружающий мир. Это окружающий пипл. Который, в общем, про реальность знает ничуть не больше, и жить в ней умеет, за редким исключением, ничуть не лучше. Просто не ощущает этого. Или, хуже того, ощущает и психзащищается как может, лишь бы не осознать.

      А окружающий мир, внезапно, намного больше и разнообразнее. Но, правда, и эстетичен тоже очень не всегда и не везде…

        1. “Улицы разбитых фонарей” задают контекст нулевых.

          А семидесятые… Сам-то я тогда маленький был, но да, знаю довольно много людей, которые тогда освоили один вид деятельности вне рельсов, и кажется, ни одного, кто освоил хотя бы два.

  2. “Сложностей у игр этого десятилетия две, и обе довольно страшненькие. Первая – это отсутствие наполнения контекста, формирующего сюжет.”

    “Созданный контекст, требуя заполнения, буквально пылесосом втягивает сюжеты, особенно напряженные, а сюжеты невротических игр в новых контекстах выглядят свежо и позволяют играющим формировать надежды на благополучное завершение хотя бы вне обыденности.”

    А могли эти сложности в неизменном виде остаться и/или возродиться уже в 90-е годы? (в России)
    Когда “настоящая жизнь” как-то не особо предполагала контекст и сюжеты, которыми хотелось наполнить свою жизнь. (по крайней мере такой контекст и сюжеты были доступны “сильно не для всех”, IMHO)

    1. Для каких-то социальных слоев они в неизменном виде и остались. Времени-то прошло не так много, оные семидесятники еще даже не вымерли в массе своей, и продолжают тиражировать и свою точку зрения, и содержащийся в ней конфликт. Причем, в силу возраста, они это делают достаточно активно. Но кроме них в картину еще добавились восьмидесятники, а потом и люди девяностых. а за ними и люди нулевых. И хотя вся картина уже не выглядит так, как в семидесятые, музыкальная партия семидесятников еще звучит и будет звучать еще лет несколько.

      1. Чуть уточню вопрос: могло ли это в практически неизменном виде быть передано более молодым поколениям (в соотв. социальных слоях), в случае, если доступа к другому содержанию игр не было/либо молодое поколение это содержание по какой-то причине не “разглядело”?

        Или новые формы деятельности/новые возможности игр и коммуникаций для 80-90-х (и после нулевых) неизбежно повлияли, даже если изначальное наполнение было взято в варианте 70-х в почти неизменном виде?

  3. А на каком уровне, советская система принимала решения о начале травли в прессе? А западные страны как к этой необходимости пришли?
    Очень на школьную травлю похоже.

    1. Для начала, западные страны к этой необходимости не “пришли”. Миф о “цивилизованном западе” и “варварской России” – это не больше чем миф, в Европе практика травли прекратилась примерно в одно время с Россией: в девяностые. И школьная травля там тоже развита очень так неплохо. С уровнем вопрос каждый раз интуитивный.
      Вариант раз: кто-то не так считал движение левой брови вождя – и понеслось. Пока вождь сообразит остановить (если еще свяжет), могут и до смерти заклевать. И это одинаково работает при любом строе и любом лидере авторитарного типа.
      Вариант два: маститый мэтр решил, что у молодой девочки (юного мальчика) слишком много гонора. И начал тюкать, добиваясь, чтобы никуда не брали, не давали возможностей, путей и вариантов. Если не удастся заклевать, то лет через… короче, много может произойти диалог сродни имевшему место между Кларой Румяновой и Иваном Пырьевым за считанные дни до смерти последнего.
      “Плохо мне, Клара, чувствую, близок мой конец. Грешен я, вот и решил обзвонить всех, кому жизнь сломал. Ты – первая. Прости меня за ту глупость. Знаешь, ты была права, фильм действительно вышел неудачный”, – признался режиссёр… Сколько таких случаев было в Голливуде и на киностудиях Европы, почему-то не принято упоминать. Не говоря уже о решениях типа того, что Бертолуччи позволил себе относительно Марии Шнайдер на съемках “Последнего танго в Париже”, невозможных в СССР, кстати.
      Вариант три: одноклассники Гумилева-младшего требовали от него “коллективизации его интеллектуальной собственности”, то есть или поглупей, чтобы нам завидно не было, или пиши контрольные и за нас тоже. Такого не могло быть в Европе, там выскочек травили иначе.

Добавить комментарий