История игры. Часть 21.

Архаичная игра: все-таки, что это?

Дорогие читатели, теперь, когда вы познакомились с приведенным текстом письма мамы зацепера друзьям ее погибшего сына, давайте попробуем временно отложить эмоции в сторону и понять, что собственно эта иллюстрация значит в контексте темы.
Теперь, когда вы поняли, насколько убийственно серьезным делом может быть архаичная игра, и насколько нефигурально это определение, давайте поговорим о выигрыше. Что-то ведь заставляет подростков выбирать такой тип игры.
Ну сбитые критерии безопасности, разрушенное чувство самосохранения и отсутствие интереса к дальней перспективе – это все понятно. Сама потребность в игре, пожалуй, может восхитить силой адаптивных механизмов (не путать с приспособительными). То, что в суровых и небезопасных условиях выбираются более старые, архаичные модели поведения в целом, тоже не новость. Но что заставляет подростков нести дополнительные затраты поверх и так неотменяемой дани семейной системе или не слишком порядочным, но влиятельным или значимым взрослым?

Для того, чтобы найти ответ на этот вопрос, нужно обратиться к материалу другого цикла, об архетипах. Нет, не пугайтесь, я не предложу вам перечитывать весь цикл полностью. Для ответа на вопрос нужно только вспомнить отличие античного представления о герое от представлений века девятнадцатого. Это самое представление – «кто погиб, тот и герой» – уверенно пишут в негативные черты советского строя, но извините, нет. Артуро Перес-Реверте, испанец, глубоко безразличный к обстоятельствам внутренней жизни России, точнее, интересующийся ею не больше чем любой другой журналист, освещавший военные конфликты восьмидесятых, девяностых и нулевых, пишет то же самое и в тех же словах про Испанию, причем уверенно проводит линию этой логики в семнадцатый примерно век. А именно тогда, по мнению Жака ле Гоффа, началось Новое Время как исторический период. Редьярд Киплинг пропускает – нарочно ли, нечаянно ли – эти же мысли на страницы своего индийского цикла, и я имею в виду вовсе не Книгу Джунглей. На страницах «На западном фронте без перемен» или «Бильярда в половине десятого» это же самое замечание относительно странного взгляда на героизм можно найти практически в любом месте, где вы откроете книгу; то же самое будет и с «Трехгрошовым романом». Имен авторов нет из присущей мне вредности, простите, ничего не могу с собой сделать. То есть, не в советской идеологии дело, процесс был глубже и обширнее. Но давайте начнем с начала.

Античный герой, если кто забыл, – это живой человек, способный сопротивляться богам. Важный момент: успешно сопротивляться и победить. Равный богам, он избавляет простых людей от кар и немилостей небожителей, смещает неправедных царей и указывает жрецам, что делать. Не то чтобы это делало его бессмертным, но он получает право на бытие в рамках легенды наравне с богами и титанами, что удается не всякому царю. Иногда он становится царем, иногда нет, иногда женится, иногда нет, это не входит в легенду о герое. Особенность античного героя – силой взятое право переломить правило, причиняющее страдание и воздвигающее препятствие на пути людей к лучшей жизни. Это правило в легенде олицетворяется какой-то персонификацией, которой, по законам античного жанра, не суждено уцелеть, потому что пока враг не повержен, подвига нет. Этот закон работает для любого свода легенд, комплектного к некому пантеону богов, каким бы ни был пантеон и как бы ни выглядели подвиги героев. Совсем иная ситуация с подвижниками во имя единого бога (особенно христианскими). Их сюжеты отличаются от сюжетов античных героев наличием еще одной фазы жизненного цикла.

Нормальный жизненный путь героя античной легенды состоит из рождения, демонстрации потенциальных возможностей, встречи с жизненными сложностями, явления в блеске славы и, наконец, победы, на которой легенда ставит точку. И действительно, кому интересно, кого он там родил, как царствовал и что после себя оставил. Главный его след в истории – даже не драконий череп. И не ров, разваливающий землю на две части, нашу и их. И не новое русло реки. След, который оставляет в истории античный герой, это свидетельство того, что беда, которая казалась непреодолимой, благополучно увоевана и более не мешает. Да, так можно было. И теперь так можно всем.
Нормальный путь жизни святого подвижника состоит из божественной вести родителям (иногда только матери) о его грядущем появлении, самого факта рождения и подтверждения того, что да, родился тот самый или та самая, демонстрации связи подвижника или пророка с божеством посредством действий героя сюжета, приобретения славы и любви народной, затем следует столкновение с препятствием, и оно очень часто приводит к физической смерти подвижника. Но сюжет на этом не заканчивается. Та самая создающая отличие фаза начинается после смерти героя сюжета или его ухода от мира. Окончательная формулировка жизненного нарратива легенды становится возможной только после завершения жизни ее героя. В античном героическом мифе окончательная формулировка нарратива героя появляется в фазе победы над врагом, и это совсем иные сюжеты.

Говоря совсем коротко, разница в том, что в античном мифе для того, чтобы быть героем, нужно победить, а в христианском для этого же следует правильно умереть. Но результат почему-то получается один: образец для подражания принимается и начинает тиражироваться, сперва понемногу, затем все более широко.

Теперь давайте развернемся на сто восемьдесят градусов и посмотрим не на героев, а на антагонистов. Послание антагониста в античной схеме и в схеме христианской совпадает до степени смешения: «хочу и буду, никто мне не указ». Но это так только до встречи с героем. В античном мифе после встречи с героем антагонист сдувается и пытается убраться из поля зрения, просит пощады или бездарно и безрезультатно переводит стрелки. В общем, от «я тебя убью» переходит к «помилуй, не убивай». В христианской легенде встреча с живым героем заканчивается, казалось бы, торжеством антагониста, но по итогам этого торжества переводить стрелки уже как-то нет смысла, да и пощады просить тоже. Поэтому и поведение антагониста, а особенно в поздних сюжетах, меняется разительно, и послание звучит как «помилуй, не умирай», что после «я тебя убью» выглядит совсем уж забавно вчуже, но совершенно не смешно для попавших в сюжет в этом качестве.

Что мы можем сказать по итогу этого краткого культурологического экскурса? Лично мне приходит в голову только одно: слава Богу за то, что христианский сюжет еще не окончательно провалился в архаичную игру. Хотя группы смерти сами по себе довольно громкий звоночек, а после культуры эмо так и вдвойне. Но пока еще, слава всему святому, что пока еще большинство версий сюжета архаичной игры укладываются в античный канон, и подростки, осваивая героическую модель, стремятся просто сломать правило. С жизнью они расстаются по тем же причинам, по которым это случается со всяким хорошим воином античности, не допрыгнувшим до героя: не хватает везения, сил, ловкости, координации движений… неважно, чего. Не хватает. Это не умысел – у зацеперов, диггеров, руферов, паркурщиков, фриранеров и прочих поклонников криминальных видов спорта. Умыслом это становится у совсем других детей. И вот еще, пожалуй, что. Эти другие – они ведь более храбрые. И более эффективные. Ровно настолько же, насколько христианская легенда убедительнее античного мифа. Потому что смерть в случае подобного конфликта – это окончательный аргумент, который невозможно оспорить, хоть из кожи вылези. И любая попытка оспорить или обесценить этот аргумент очень четко демонстрирует этически сомнительную (в лучшем случае) точку зрения.

А теперь мы с вами наконец получили определение архаичной игры.
Итак, архаичная игра – это познавательная деятельность, целью которой является исследование границ социально приемлемого и, по возможности, благополучное их расширение в направлении, в котором не всякий осмелится и захочет пойти, даже имея пример.

И толку в этом определении никакого нет, поскольку, как я и сказала, ситуация уже меняется, и определение вот-вот перестанет соответствовать определяемому явлению. Если уже не перестало.

История игры. Часть 21.: 40 комментариев

  1. Прошу прощения. Традиционные варварские конструкции типа школьной травли расширяют границы социально приемлемого? При том что они такие дурильон лет, а социально приемлемым это поведение… ну… так и не называется?

              1. А пикап и обострившаяся в последнее время реклама голосом по мобильным?
                Мне в этих действиях видится живой исследовательский интерес – вставить в щель между социально приемлемым и хотя бы административно наказуемым, к примеру, вилку, и попытаться эту щель разжать.
                Но я, разумеется, могу приписывать всем этим людям более осмысленные мотивы, чем у них есть.

                1. Мне кажется, это попытки применить знакомый/раскрученный универсальный инструмент/метод, чтобы хотя бы не на долго не думать о актуальных обстоятельствах, а сделать уже хоть что нибудь.

                    1. Подозреваю, экономика вопроса выглядит для обоих вопросов так
                      1) на фоне кризиса, группа начинает паниковать.
                      2) приходит “гуру” и продаёт инструкцию “что делать”.
                      3) группа делает, что куплено.

                      “Гуру” вот могли и играть, да.

                2. Пикап – это относительно новый (он родился не то в 60-е, не то в 70-е) формат архаичной игры, да. Примитивный до зеленой тоски, но все-таки формат и все-таки игры.

                  1. Ага, спасибо.
                    А правильно ли я понимаю, что в архаичной игре некоторые люди – игроки, а некоторых игроки назначают игрушками, и вопрос о добровольности участия для них не стоит?
                    (И при этом до игроков вопрос “как себя чувствуют игрушки” просто не доходит, потому что иначе игра поломается)

                  1. Я в последние примерно полгода замечаю, что у части звоняших смиренное “от нас требуют” сменилось очень живыми эмоциями… даже не от факта посыла, а от того, что их конкретные аргументы не сработали. Вот определить точно, детская ли это обида или исследовательский интерес, пожалуй, не смогу.

                    Ага, жду, спасибо.

  2. “Умыслом это становится у совсем других детей”
    Очень не хочется смотреть в ту сторону, – но здорово похоже, что это могут быть дети, решившие , – именно в рамках данной парадигмы, – искать справедливости (а это одна из главных поколенческих ценностей) на политическом поле…

  3. То есть в христианском мифе герой строит из себя, по сути, киллдозер, на чём ситуация и выгоды всех участников в ней исчерпываются?

    1. Мне казалось, что нет. В христианском мифе он побеждает фактом своей смерти. Выгоды противников накрываются божественным участием, как правило, уже после смерти. А киллдозер выгоды остальных участников исчерпывает перед смертью и своими действиями. А самой смертью запечатывает ситуацию, оставляя за собой последнее слово.

      Из примеров а-ля киллдозер, как-то относящихся к христианскому мифу, в голову приходят только песнь о Роланде, и то не уверен, и Гамлет.

      1. Всё таки песнь о Роланде (как и былины, даже про Илью Муромца, и часть ветхого завета про Самсона, и руна про Куллерво из Калевалы) скорее к дохристианскому мифу, мне кажется, хоть и заканчиваются часто смертью героя — и там не киллдозер, насколько я понимаю методику этого действия.

        С другой стороны, рассказ о том, как СССР портниху победил в 1937 г. (http://visz.nlr.ru/person/show/267507) — вполне себе киллдозер, и функционирует в рамках и описанном способе действий христианского героя, включая „помилуй, не умирай“ от резолюции первого суда.

        1. Ну, я сказал “как-то относящихся”. Так-то да, в обоих моих примерах ноги растут совсем не из христианства.

          В приведенном примере вижу способ действий христианского героя, но не вижу характеристических признаков киллдозера. На мой взгляд, в киллдозере важна именно атака на противника, которая, если она получилась, оставляет его у разбитого корыта. Может не получиться, но это уж второй вопрос. Тут я такой не наблюдаю.

          И “помилуй, не умирай” я тоже не вижу. Вижу прагматичное решение: прекратить подрывную деятельность, изолировать деятеля, и пусть в лагере приносит какую-никакую пользу. Смысла убивать суд не видел, и начального “я тебя убью” в эпизоде не было. А когда потом появилось, так сразу и убили.

          1. Атака была вполне конкретная: письменно и вслух рассказать людям кто они такие и что они делают. И обозначить готовность заплатить объявленную за называние вещей своими словами цену.

            „Я тебя убью“ в этой ситуации было сказано до того и для всех. Прагматичного решения тут нет: есть первая резолюция суда из серии „Ну что ж вы так прямо-то, признайте, что погорячились“. Вторая резолюция суда — это уже игра по правилам портнихи.

            Последствия, к сожалению, за кадром. У следователя и судей не выяснить, как они справлялись с таким знанием о себе и о ситуации вокруг них. Но судя по объявленному по ссылке качеству документального сопровождения суда некоторый ущерб равновесию участников был нанесён.

            Более эффективного киллдозера портниха выстроить в той ситуации не могла — и ситуация не обрушилась не потому, что она была неэффективной, а потому, что было за счёт чего и кого её восстановить и подпитать.

        2. Вы оба раза правы, мне кажется. Примеры, приведенные Вами, скорее героические, чем христианские, смерть героев включена в них как способ продемонстрировать, что герой при встрече со смертью не исчезает, остается самим собой. Греки про такое говорили “взять богами на небо”, то есть, не забыт после смерти.
          А история с портнихой интересна именно тем, что она, прекрасно зная, что делает, заставила власть продемонстрировать все людоедские качества, которые скрывались пропагандой, именно в отношении рядовой гражданки – не шпионки, не классово чуждой, не имевшей интереса вредить народу. И ее цель была – заставить каждого участника ее процесса (а в идеале Сталина лично) проделать все, что было проделано, с открытыми глазами и полным пониманием происходящего. Ложно обвинить, зная, что обвинение ложно, провести через допросы, зная, что добиваются не признаний, а самооговора, приговорить, зная, что затыкают рот, и расстрелять, зная, что убиваешь не изначального врага, а бывшего своего, которого сами же во врага и превратили.

    2. Нет, не так.
      Во-первых, христианского мифа пока еще нет. Есть легенды, а мифов нет. Жития ими так и не стали.
      В христианской легенде герой показывает, что гнуть свою линию, несмотря на препятствия – возможно и даже правильно. В вариант киллдозера это переходит не всегда, и чаще в ранних легендах (например о католических святых).
      Также в христианской легенде делается акцент на работе с собственной позицией и поведением, после изменения которых меняется вся внешняя сумма обстоятельств (полный сборник такого в “легендах о Христе Астрид Линдрген” и в европейских “цветочных историях”, отчасти и в меньшинстве наследующих греческим сказаниям, отчасти и в большинстве более поздним, уже христианских времен). Сумма обстоятельств разваливается вокруг героя легенды, если обстоятельства не содержат потенциала изменения к лучшему, вот в чем разница.
      И тогда это киллдозер, да.

      1. Уточню понимание. Античный герой выполняет роль внешней силы по отношению к обстоятельствам, а христианский становится катализатором внутренних изменений?

        Не была ли Гиппатия, в таком случае, одним из первых христианских героев?

      2. А вот легенду о Жанне д;Арк, кажется, создавали (или она создалась сама) именно по этому образцу То есть там, в чистом виде, именно “работа с собственной позицией и поведением”. Плюс финал. И после финала – все оставшиеся в живых, так или иначе засветившиеся в истории – самое мягкое “далеко не герои”

        1. Она создавалась сама. И никакие попытки в течение двух десятков лет внедрить официальную оценку событий не помогли. Пришлось реабилитировать, но и этого было мало. Версии более или менее сошлись только к дате канонизации, а это, если память моя еще со мной, двадцатый год прошлого века или около того.

          1. Точно так,
            И главная фишка в том, что легенде как было пофиг, так и будет пофиг на любые (в том числе и красивые, и достоверные, и наилогичнейшиые) факты, даже из самых достоверных источников. Вот это, собственно, и есть – победа.

  4. ” архаичная игра – это познавательная деятельность, целью которой является исследование границ социально приемлемого и, по возможности, благополучное их расширение в направлении, в котором не всякий осмелится и захочет пойти, даже имея пример.”

    А архаичная игра, выстроенная по правилам христианского мифа, получается, тоже своего рода попытка раздвинуть границы: умереть, но при этом победить?

    1. “Умереть” в логике христианской легенды (не мифа, нет там мифа еще) – это гарантированный, надежный способ не раздвинуть, а покинуть границы. Другие способы приходят в голову в других условиях.

        1. Как конкретное указание на обстоятельства времени, места и образа действия. Может быть, даже на имя или другую конкретику, позволяющую более или менее достоверно определить, о какой именно личности речь. Как только эти признаки есть – перед вами легенда. Если их нет, вы видите миф.

          1. 20.12.2018 в 14:27
            “Умереть” в логике христианской легенды… – это гарантированный, надежный способ не раздвинуть, а покинуть границы. **** А можно уточнить вот что – “расширить границы системы” это когда античный герой приходит в обстоятельства, где есть какое-то неудобство жить, “установленное богами”, сопротивляется богам и обстоятельствам, устраняет неудобство и после него люди тоже, если хотят, могут поступать по его следам. В этом смысл (польза) в действиях античного героя для прочих “градских обывателей” .
            А в чём польза героя христианского типа для них же? Раз они признают его героем, то польза есть). В том, что после его смерти люди понимают, что система, в которой они живут, не обязательна\может быть заменена на другую\покинута?

      1. Сорри. У меня не глюки, что смысл христианской смерти в дискурсе в какой-то момент убедительно поменялся? Из “покинуть ситуацию, которая совсем негодная, и ничего с ней не сделаешь, сохранив свои смыслы и ценности” в “получить максимально возможное количество гонений, унижения и боли, который можно получить в ситуации”?
        Т.е не окна вверх, а пусть им будет стыдно?

  5. А куда можно отнести “игру в рок-звезду” с условием “до 35 настоящая звезда не доживает”? Игру не самих звёзд, а фанатов — потому что это “правило” нередко рассматривается как некое обязательное условие гениальности.

  6. Наткнулась на описание настоящей архаичной игры:
    “Многие чувства замаскированы. Вот прочитал – аборигены новой гвинеи вовсе не из религиозных побуждений охотятся за головами. Сами они считают, что молодые люди переживают, и на душе у них становится тяжело. Полагаю, мы легко можем их понять – живешь-живешь, и чувствуешь – как-то тяжело. и вот, когда тяжесть эта становится неподъемной, парень чувствует – ох, надо облегчить себя. Он с друзьями отправляется на дальнюю тропу, садится в засаду, потом ждет, дожидается прохожего охотника или там женщины какой, они все выскакивают и рубят прохожему голову, причем тому, кому было так тяжело, доверяется оторвать эту голову и с размаху бросить себе под ноги, на землю. и вот в этот момент, когда голова катится по земле, по рассказам новогвинейских парубков, их охватывает изумительное облегчение, тяжесть спадает, так легко, долгожданно-легко… Парень орет, прыгает, танцует, потом они все идут обратно в свою деревню – сейчас уже головы не собирают и не коптят, они уже христиане, в деревне – закон, так что нельзя. Парень приходит, облегченно спит и на следующий день продолжает неукоснительные свои деревенские работы, но уже с легкой душой. Пока опять не подопрет. А потом он женится… Оказывается, женатому мужчине полагается быть спокойным и уметь сопротивляться подростковым чувствам. женатые за головами не ходят. но говорить обо всем этом очень не любят, это навевает им воспоминания о молодости, о дальних дорогах, о легком крике, взрывающем небо… Женатые молчат и лишь понимающе смотрят на очередного закручинившегося парня – в дорогу ему пора, дело молодое – пора ему за головой.”

Добавить комментарий