История игры. Часть 17.

Для того, чтобы представить себе всю значимость происходящего, давайте сперва еще раз посмотрим на “естественную”, не побуждаемую взрослыми и проходящую без их участия, детскую игру первой половины двадцатого века. Скажу сразу, что пишу по детской и мемуарной литературе, так что список может быть неполным.


Мальчики:
Кораблики в лужах. Стрельба из рогатки в цель с повышением сложности. Строительство плотин и запруд. Строительство шалашей в местах, недоступных для взрослых. Футбол. Хоккей. Командные соревновательные до сороковых: казаки-разбойники в сложной разветвленной форме с обязательным отсиживанием с плену и переходом в «лагерь», где игра формально продолжается, но без участия в основных игровых действиях (вспоминаем фронты первой мировой, ничего не напоминает?). В эти последние игры принимают и девочек, но только на вторых ролях.

Девочки:
Строительство песчаных и земляных городков (после войны сохраняется только как пляжная игра). «Секретики» в земле. Тайники неподалеку от жилья и основных маршрутов. Игры с куклами, в основном переодевание и забота о внешности, на втором месте – кукла как слушатель (ей повторяют уроки, проговаривают важное). Прыгалки, классики, игры с мячом (в последние принимают и мальчиков, но не слишком охотно).

Все перечисленное довольно быстро заменяется посильной полезной деятельностью в составе смешанной группы сверстников под руководством взрослого, и эта деятельность тоже определяется, как игра.

Жестокая, асоциальная часть игр тоже есть. Для мальчиков эта часть, как правило, состоит из издевательств над мелкими животными и птицами, порчи чужого имущества, особенно редкого, дорогого или труднодоступного, и демонстрации своей удали.

Для девочек эта же часть состоит из организации травли сверстников, проникновения в чужие секреты и использования их ради получения выгод, из опытов манипулирования и освоения прочих удивительно полезных в том формате женской жизни навыков.

В СССР детство стремительно окультуривается, начиная с двадцатых годов, и дети получают доступ сразу к трем важнейшим ресурсам: учение, внимание и принятие взрослого (учитель, пионервожатый) и доступ к новым формам деятельности, признаваемыми значимыми в семье. Появляется совершенно новое явление: детская социально-ориентированная карьера. Она может делаться в таких направлениях, как спорт, искусство, и организационная деятельность. Талант к математике или химии проявляется позже и, как правило, имеет шансы развиться в основном у тех, кто не одарен социальным аналогом музыкального слуха.

Эта ситуация будет продолжаться вплоть до самой войны, и после победы довольно скоро, уже в сорок восьмом, вернется на место. И будет там до самого начала шестидесятых годов. Исследование Сюзанны Миллер посвящено именно этому типу игры. И как любое хорошее исследование в области игры, за исключением Покровского и Лесгафта, оно опаздывает. То есть описывает уже уходящую натуру.

В Европе дети благополучно предоставлены сами себе, когда не работают и не учатся, и играют так же, как неодобряемая часть советских детей. То есть, их игры имеют те же самые архаичные формы, что и в начале века. Европа и Америка спохватываются только тогда, когда в пятидесятые годы обнаруживают очень серьезный процент детского бродяжничества, причем не сиротского, а именно безнадзорного. От «вроде бы приличных», «нормальных» родителей. Но до конца пятидесятых озадачиться причинами у европейских специалистов нет времени, поэтому «ребенок должен» и идеи изначальной злонамеренности детской души и потребности в жесткой руке и достаточном давлении продолжают тиражироваться. Мысли, обратные этим, заявляются или впроброс, или намеками и между строк.

Первые серьезные изменения происходят как раз в шестидесятые годы. Именно в это время в СССР «окультуренные» игры, привезенные детьми из пионерлагерей, приходят во дворы в достаточном объеме, чтобы составить ощутимую конкуренцию дворовым группам с их играми, уже не квалифицирующимися иначе, чем «криминальное поведение». И между прочим хочу заметить, что вступить в эту конкуренцию было шагом очень большого мужества. Этому конфликту была посвящена вся детская литература шестидесятых. Авторы были на стороне «окультуренной» игры, но в реальных обстоятельствах это не слишком помогало. Кстати, и до сих пор не слишком помогает: школьная травля уходит корнями именно в архаичное поведение детской группы, изнутри воспринимающееся этой группой как игра.

Именно тогда, в шестидесятые, появился новый, специфический вид детской группы. В СССР его, разумеется, записали в успехи педагогов-новаторов и в найденный наконец «правильный» подход к задаче воспитания детского коллектива. И в это можно было бы поверить, если бы не тот странный факт, что одновременно с появлением таких детских групп в СССР, этот же процесс начался и в Европе, и в Америке. Фактически, одновременно по всем странам, которые тогда было принято называть «развитыми», то есть, достаточно высокоиндустриальными. А за рубежом детскими группами занимались совершенно иначе, не так масштабно и вовсе не на государственном уровне.

Что такое «окультуренная» игра: а это как раз то, что вам, дорогие читатели, сейчас известно под названием «полигонная ролевая игра», и что выросло из так называемых «больших» ролевых игр, составляющих ядро и центр программы любой приличной смены в пионерлагере шестидесятых. Это если говорить про СССР. Подробности вы знаете не хуже меня, но я их все равно перечислю в назывном порядке.

Большая ролевая игра отличается от малой размером территории, задействованной в игре. Малая игра проходит в комнате, даже если эта комната – актовый или физкультурный зал.

Большая игра проходит на всей территории лагеря.

Предварительно игра разрабатывается, как правило, по шаблону: картина моделируемой ситуации, правила игры, сюжет, командные и индивидуальные вводные. Затем игроков знакомят с картиной мира и правилами игры, распределяют роли и знакомят игроков с индивидуальными и командными вводными. После этого должно состояться театрализованное знакомство игроков. Затем наступает время для собственно игры, то есть непосредственной реализации игровых ролей.

В отличие от стихийной игры, в окультуренной игре всегда есть ведущий. Это человек, более авторитетный, чем любой игрок, тот, кого готовы слушать и кому согласны подчиняться все. Его задача – следить за ходом игры и при необходимости регулировать его, контролировать соблюдение правил и разбирать сопрные ситуации, возникшие во время игры. Ведущий в курсе картины мира игры, ее сюжета, правил и отдельных вводных, но он не играет. Его задача – обеспечивать безопасность игры другим, а не участвовать в ней.
По окончании игры (которое может произойти как по достижении игровых целей, так и по внешнему сигналу, обозначающему окончание игрового времени), делался общий сбор. Его задачей было «закрыть» ролевое поведение и вернуть играющих в повседневные обстоятельства из воображаемых.

Анализ игры, послеигровые сборы – это все пришло потом, с опытом. А тогда, в шестидесятые, дети увозили мир игры из лагеря или уносили из школы и тиражировали его со своей дворовой компанией. Как правило, это и создавало обстановку конкуренции с группами, вовлеченными в архаичное игровое поведение. Эта конкуренция продлилась до девяностых годов. Архаичное игровое поведение проигрывало медленно. Базовым тормозом были даже не агрессивные дворовые группы более старших подростков, а позиция взрослых, так и не научившихся отличать одни группы от других, и пребывавших в глубокой уверенности, что занятия любой детской группы, собравшейся стихийно, не могут содержать ничего, кроме криминальных и противоправных вариантов. Разумеется, подростковые группы с реально противоправным поведением к этому были готовы, и их поведение было по крайней мере понятно взрослым. Дети, пытавшиеся играть по-новому без взрослых, оказывались под двойным давлением. Поддержка, которую они могли получить хотя бы теоретически, была менее доступной, и взрослые, которые были готовы ее предоставить, сами, как правило, находились в не слишком стабильной ситуации.Понятно, что в этих условиях места, где такая поддержка есть и доступна, оказывались за пределами мира, и надо было только уметь найти к ним путь.

Напомню, что любой человек, ребенок или взрослый, внезапно получавший больше внимания и признания, чем было «положено» в его социальном положении, оказывался в крайне неприятной ситуации, которую иначе чем официальной травлей было назвать невозможно. Кроме Крапивина, который переживал это философски, был, например, еще и Высоцкий, который не справился с давлением.

В Америке и Европе ситуация выглядела немного иначе. Противостояние архаичных групп и групп, выбравших новый формат игры, тоже было, но оно происходило вообще вне поля зрения взрослых, а если взрослые оказывались в курсе детских дел, то они, как правило, вмешивались в меньшей степени. Потому что европейский путь развития пошел не через большие ролевые игры, а через малые. Через возвращение игры в солдатики. Той самой аристократической игры, которая, казалось бы, не пережила первой мировой войны, а теперь вернулась и воскресла. Более того, кроме солдатиков, лошадок и машинок, на картах начали появляться драконы, маги и прочие вымышленные существа. И у этих существ были вполне реальные характеристики.

Но и в обстоятельствах ребенка за рубежом конфликт просматривается в полной мере. Но о нем, как и в СССР, пишут не исследователи игры, и даже не детские психоаналитики, а писатели-фантасты. Этот конфликт вынесен в произведения Шекли и Бредбери, во все тексты Стивена Кинга, он присутствует у Сэлинджера и у Саймака, у Керуака и у Глендона Свортаута, далее очень длинным списком. Этот список объединяет один общий признак: действующий герой повествования, герой, способный принять решение, меняющее к лучшему всю судьбу мира – это ребенок. Взрослые могут ему мешать, могут помогать, но они заложники обстоятельств и не способны выйти за пределы своих ограничений, или эта возможность стоит им жизни и/или всего благополучия. Обязательно будет в сюжете и детская группа, пытающаяся мешать герою особенно сильно, и в описаниях поведения этой группы вы увидите ту самую архаичную игру, реабилитации которой посвящено исследование Сюзанны Миллер. Скорее всего, в одном ключе с группой будет мешать достижению цели один или несколько взрослых.

Вы узнали сюжеты повестей Крапивина и Лукьяненко? Правильно узнали, просто в Европе и Америке этот же сюжет реализуется в других декорациях.

Теперь давайте пересчитаем накопившиеся с начала века изменения.
– Литература о детях окончательно перестает быть детской, адресованной только детям (но в СССР все еще определяется, как детская).
– Характер игры меняется и появляется новый вид конфликта игровых форм, новой и устоявшейся.
– Старая форма игры перестает насыщать эмоции и сознание в достаточной мере и начинает заметно криминализоваться. То есть, не то чтобы она сильно менялась по содержанию, даже наоборот, самые опасные игрушки, оставленные войной в доступе, уже в основном отобраны и относительно надежно убраны взрослыми, но восприятие игры меняется, и оценки действий играющих детей уже совершенно другие. Но новую форму игры принять еще очень сложно. Отчасти причины лежат в привычках и образе жизни самих играющих, отчасти – в структуре новой игры, доверять которой не так просто.

И все это проходит мимо внимания исследователей, педагогов и родителей. Они как не знали, что такое игра, так и не знают, как не представляли себе, зачем она нужна, так и не представляют. И делая ролевые игры в пионерлагерях, педагоги и вожатые не в курсе того, что вообще такое ролевая игра, откуда она взялась и как появилась.

За рубежом этими вопросами в принципе не задаются, там ролевую игру еще вообще не обнаружили.

А в СССР об этом знал по меньшей мере один человек. На самом деле, знало больше людей, но они предпочитали молчать. И поэтому их исследования – прекрасные, кстати, и очень качественные – были опубликованы тогда, когда было безобразно поздно даже задаваться вопросом.

История игры. Часть 17.: 27 комментариев

  1. Спасибо. Очень много разнородной информации сложилось в пазл.

    “Этот конфликт вынесен в произведения Шекли и Бредбери, во все тексты Стивена Кинга…”
    “Повелитель мух” туда же?

    Кто придумал большие ролевые игры в советских пионерлагерях? В какой книге можно найти вид изнутри на такую игру? Этот пласт советской литературы в свое время прошел совсем мимо меня.

    Архаичная игра стала классифицироваться, как криминальное поведение, потому что представления о допустимом насилии изменились? Или потому что она стала объективно более жестокой и опасной с какого-то момента?

    1. Да, “Повелитель мух” туда же. Он вообще эталон.

      Вид изнутри на среднестатистическую большую ролевую игру лучше всего представлен в “Рыцарях сорока островов” Лукьяненко. У Крапивина оно довольно сильно идеализировано относительно статистической нормы, и он действительно добился соответствия этому идеалу в “Каравелле”. Кто придумал… Кто придумал, те не признавались))) Есть такой феномен в советской партийной культуре – коллективная ответственность, она же коллективное авторство. Но пошло все из “Артека”, “Орленка” и “Зеркального”.

      Архаичная игра всегда отражает действительность. После Первой Мировой войны дети, играя, в основном брали друг друга в плен. Расстрелы и пытки вошли в игровую реальность после революции и последовавшей за ней Гражданской войны. Пытки и истязания, как специфический опыт, наличие которого является допуском в “игру” пришли после Второй Мировой. Предупреждая вопрос “в каком качестве этот опыт следовало получить”, отвечаю: в обоих. “Играть” можно только с тем, кто был жертвой и не сдал “своих” (которые так с ним поиграли), а потом вместе с ними истязал следующую жертву.

  2. “и прерывавших в глубокой уверенности, что занятия любой детская группы, собравшейся стихий, не могут быть содержать ничего” – очень много опечаток 🙁

  3. Игра снова представляется как биологически зашитая в природу человека способность к обучению правилам и паттернам поведения, комплектным к заданной ситуации.
    А ещё, похоже, детская книга, книга с сюжетом, это такой набор правил для игры.

    1. Во-первых, не вся игра, а только архаичная. Во-вторых, способность не может _быть_ игрой, она может в игре _проявляться, но если способность есть, она, всяко, явит себя в более чем одной форме деятельности и более чем в одном процессе. В-третьих, по поводу обучения: не все так просто и игра ставит вопрос к правилу несколько шире, чем “обучиться правилам, комплектным к заданной ситуации”. В-четвертых, вопрос о том, кем задаются ситуации, в такой формулировке уходит погулять за околицу, то есть оказывается за пределами предмета исследования, а очень зря.

      Не только детская.
      Женский роман – один набор правил для игры. Приключенческий роман – другой набор правил для игры. детектив – третий набор правил для игры. И так далее.

  4. И видимо, не случайно сюжет “маленький ребёнок спасает мир” так напоминает манипуляцию, если смотреть на историю с таким сюжетом без восторга влюблённости. Потому что для ребёнка “да! я спасу! я готов!” честно и естественно, а вот взрослый, пользующийся этим предложением, может вызывать эмоции, далёкие от радужных…

    Ой. А ведь между Гарри Поттером и лезущим на баррикады подростком не такая уж и большая разница.

      1. Да, внезапно))) жираф долго думает!
        Но теперь я понимаю много лучше, чем именно мне не нравится этот мир (не тем, что дети смелы и отважны, а тем, что взрослые склонны пользоваться этим в своих целях).
        Впрочем, и “Звёздные войны” в ту же поленницу.

            1. Мне кажется, элементы манипуляции можно увидеть и в более ранних эпизодах IV – VI (1977—1983). Люк психологический – тот же ребенок, мечтающий спасти мир

              1. Вот есть разница между юношей и ребёнком. Люк, на мой взгляд, органично входит в позицию героя, а вот когда туда впихивают школьника, это вот совсем так себе.

      2. Упс номер два.
        “Герой должен быть один” Олди, – и все тамошние заморочки относительно Гераклов (2 шт) и гигантов (quantum satis). Все эти “дети – возможные убийцы богов и бессмертных” (потому что им еще не объяснили, что богов и смерти нужно бояться); вся эта дихотомия “ребенок/Герой”, все эти способы… гм… регуляции поведения героя (и ребенка)…

        И далее “Одиссей” с “Диомедом”, – тема про умного дядю и чистых смелых самоотверженных мальчиков уже в чистом виде.

        1. А, например, в аниме есть большой и невероятно популярный поджанр про мальчика 14-15 лет, который спасает мир. И что делают взрослые, особенно отец, чтобы он спасал в нужную им сторону. И как другим взрослым это всёнормально (ну, условия мира так продуманы, если это слово уместно).

        2. И кстати, попытка надеть разбираемую модель на древнюю Грецию – это большая ошибка. И в части мотивов поведения взрослых, и в части мотивов поведения героев, которых совершенно зря пишут в дети.

  5. Следствием этого подхода стала некоторая маргинализация взрослого, меняющего мир, и перенос его в фантастическое окружение?

    То есть если деятельность, связанная с влиянием на устоявшийся социум, сливается с играми и получает соответствующий флёр инфантильности, то получаем ситуацию, когда деятельность взрослого либо несерьёзна (а это снижает эффективность, если деятельность замечена и обозначена как таковая, что донесено до всех, кто может на неё повлиять); либо возможна в условиях отсутствия цивилизации (на фронтире) и цель этой деятельности связан с принесением цивилизации на фронтир; но в рамках устоявшегося социума все предлагаемые инструменты, при этом, служат только для гашения и канализации в безопасное русло изменений. Я правильно понимаю?

    Вечные подростки могут браться именно отсюда?

Добавить комментарий