Непослушное дитя природы. Невроз как условие личностного роста, невротическое целеполагание и формирование сверхцелей.

У комсомольцев двадцатых годов было модно задавать друг другу один вопрос, ставший неожиданно вопросом века. То есть, в семидесятые годы двадцатого века он начал потихоньку отмирать, но окончательно потерял актуальность только к девяностым. Вопрос этот звучал так: “есть ли у тебя цель в жизни?”. Ответ на него не предполагал описания образа реально достижимого результата. Если бы, допустим, вас встретил такой комсомолец и в ответ на вопрос получил от вас простые и достижимые вещи типа клумбы у дома или удачного брака и детей, вы бы не были поняты. Ответ на такой вопрос предполагал нечто далекое и очень глобальное – победа коммунизма, полет на Луну, изобретение беспроводной связи (в двадцатые годы, ага). Девушкам, правда, позволялось больше конкретики в желаниях: стать пилотом, победить во всесоюзных спортивных состязаниях, совершить великое открытие и тому подобное. Учитывая реалии того времени, для среднестатистической женщины это было не более достижимо, чем мир во всем мире или полет на Луну. Но ценой напряжения всех сил и возможностей к некоторым из этих целей можно было приблизиться, и это считалось достойным уважения. В отличие от достижимых целей в виде здоровых детей, чистого дома, написанной картины или книги, законченного исследования (это еще терпели, хотя считали эгоизмом и неодобряемой индивидуацией) и тому подобных обыденных вещей.

Было ли это признаком только комсомола двадцатых годов? Нет, точно нет, оно и сформировалось раньше. Если вы посмотрите стихи Киплинга, то обнаружите, что уже в его творчестве это все цветет буйным цветом: цель формируется для того, чтобы она вообще была, а не для того, чтобы достигать ее прямо сейчас.

Загадка? Да ничуть. Если рассматривать целеполагание не с точки зрения монетарной экономики, а с точки зрения экономики ресурсности, то есть, доступности активностей и качества жизни для постановки и решения повседневных задач, все сразу становится ясно. Целеполагание необходимо для структурирования активностей, назначения им приоритетов, а структурирование активностей нужно затем, чтобы они были доступны поочередно, а не одновременно. Это, понимаете, очень сильно экономит глюкозу и прочие незаменимые вещества, которые иначе бы ежеминутно тратились на совершение выборов. Их на эти выборы и так тратится, как на президентскую предвыборную кампанию – в рамках бюджета отдельно взятого организма, конечно. А в отсутствие механизма приоритезации целей была бы вообще беда. Беда и так периодически случается: когда возможностей и сил мало, а целей много, и все насущные и неотложные, конфликт потребностей все-таки происходит. Что тогда случается? Да ничего хорошего. Активности оказываются недоступны именно потому, что нет возможности совершить выбор. Тревожность при этом растет и тратит все силы и нервную энергию, которая могла бы быть использована для достижения целей. И выхода из этого круга, казалось бы, нет. Но тут на помощь и приходит возможность психики формировать сверхцель.

Сверхцель – это цель, которая ставится не для того, чтобы быть достигнутой, а для того, чтобы снижать значимость других имеющихся целей и делать их за счет этого более достижимыми.

И далеко не всегда сверхцель бывает настолько гигиеничной, как “победа мировой революции”, “продление жизни каждому” или “защита мира от войны”. Некоторым довольно бывает следить за любимым актером или певицей и по несколько лет ждать мирового турне (в совсем тяжких случаях – чтобы прозевать возможность купить билет и начать ждать снова), или присоединиться к какому-то общественному движению в качестве рядового участника, но это, в общем, тоже вполне цивилизованные варианты.
Нецивилизованные, к сожалению, встречаются очень часто, и широко известны – это зависть и ненависть к людям, положение или результаты которых по каким-то причинам кажутся недостижимыми или запретными для завидующего и ненавидящего. Конечно, это не совсем еще дно. Абсолютная глубина падения – это рассказ Джека Лондона “Отступник” и мечта матери героя об определенном блюде, которое семья не может себе позволить даже на праздник по причине жестокой нищеты.

Описывая эти явления, писатели и очевидны определяют их как “загадочные закономерности человеческой психики”.Загадки, при этом, никакой нет: просто на фоне этого всепоглощающего чувства проще подняться и начать делать неинтересные дела, достигать каких-то чужих целей в обмен на деньги (всегда в недостаточном количестве) и терпеть ежедневный неотменяемый дискомфорт. В этом случае про личное целеполагание говорить не приходится вообще, но жизнеспособность организма, тем не менее, сохраняется, хотя и странной ценой.

Роль сверхцелей в социальных процессах двадцатого века стала особенно заметной, хотя проявилась, как фактор, уже в веке девятнадцатом. Можно говорить о влиянии НТР, можно упоминать индустриализацию, можно назвать еще пяток причин, но факты останутся там же, где и были: по мере возрастания объема внешнего регулирования и нормирования жизни человека, сверхцели становятся все более неотъемлемой частью его жизни. Причем содержание сверхцелей часто определяется качеством жизни – и определяет его. Второе может показаться странным, если на минуту забыть о назначении сверхцели в виде структурирования активности, снижения значимости достижимых целей, если в этом есть необходимость, и реализации неинтересных или чужих целей, если обстоятельства этого требуют. Если об этом помнить, то становится совершенно понятно, что никакая достижимая цель не может быть больше сверхцели. Тем более она не может давать больший прирост в возможностях и качестве жизни, нежели могла бы дать сверхцель, будь она достигнута. Таким образом, по содержанию сверхцелей можно определить примерный социальный слой, к которому принадлежала родительская семья, как и остальные условия воспитания человека, или же условия, оставившие на его привычках и убеждениях самый серьезный отпечаток. Развивая тему дальше, мы неизбежно углубимся в классику транзактного анализа, поэтому я возвращаюсь к теме, отметив только тот момент, что психологические защиты в социальном поле являются тем самым фактором, который в Европе и Америке обеспечивает направление на принудительную терапию агрессии и антисоциального поведения. В России они остаются невидимыми до тех пор, пока поведение, ими определяемое, не окажется в рамках действия УК. Социальный слой сохраняется, пока цел характерный для всех его членов стиль жизни, определяемый, в том числе, общими для этого социального слоя сверхцелями. Примером этого тезиса может служить положение дел аристократических семей в конце 19 и в середине 20 века: если в 1905 году среди них были считанные единицы специалистов, зарабатывающих на жизнь своим трудом, то к 1948 году ситуация стала полностью противоположной, и считанные единицы аристократов не были востребованы как специалисты в своей области и не работали по найму. Разумеется, списки “вечных ценностей”, заявляемых аристократией, за это время тоже претерпели значительные изменения. И еще через два десятилетия эти же люди и их дети заговорили о себе, как о потомках аристократов, но не о представителях привилегированного сословия. Изменились ценности, за ними изменились сверхцели – и пожалуйста: социальный слой отошел в прошлое и стал частью истории.

Сверхцель в жизни личности – это отдельный ракурс темы, совершенно необходимый для перехода к обсуждению следующей части вопроса. Идентификация личности строится в том числе на целеполагании, и совсем не в последнюю очередь. Целеполагание может усиливать идентификацию, делать ее более точной и прозрачной для личности. Характер сверхцели определяет эмоциональные тоны, являющиеся предпочитаемыми и ценными настолько, чтобы формировать намерение сохранить их даже в условиях отсутствия возможности связи с внешними стимулами, их поддерживающими. За счет этого сверхцель помогает сохранить идентичность в условиях, не способствующих ее проявлению. Между прочим, вся авторская сказка двадцатого века написана именно так. Из этих же потребностей формировался жанр фентези. Называть это эскапизмом, конечно, можно, но речь в таким случае пойдет о попытке замены чужой сверхцели личной цепью (или сверхцелью) автора оценочного суждения. Это нам может много рассказать об авторе суждения, осуществляющем экспансию, но ничего не скажет о человеке, цели и ценности которого попытались таким образом скорректировать. Для самого этого человека, для его личности, в коммуникации просто не остается места.

Это называется объектный, или доминативный, подход к коммуникации.
В отличие от субъектного подхода он не предполагает возможности того, что другой человек захочет по собственной доброй воле присоединиться к чужим активностям или разделить чужие ценности, как бы они ни были выгодны ему или хороши для него.

В дальнейшем в тексте объектный и субъектный подход к коммуникации и формировании группы будут упомянуты еще не раз. Они будут еще называться, соответственно, доминативный и эмансипированный стиль общения в группе. Ведущим индивидом в группе со сложившимся доминативным стилем коммуникации и отношений будет, соответственно, доминант. А ведущим индивидом в группе со сложившимся эмансипированным стилем отношений и общения будет лидер.

В чем между ними разница и зачем может быть нужно два слова, когда хватит и одного? В следующей выкладке я начну как раз с ответа на этот вопрос