История флирта-15. Все-таки о книге.

“История флирта” Фабьена Каста-Розас. Третий подход к снаряду.

Согласно найденным ею доказательствам из области мемуаристики и эссеистики, идею французы позаимствовали у англичан, не забыв при этом облаять их последними словами за “испорченные нравы”. И случилось это в так называемую “прекрасную” или, точнее “изящную” эпоху – период между 1875 и 1915 годами. Сам по себе период заслуживает серьезнейшего внимания как миф не менее расхожий, чем артуриана или миф о Карле Великом, но менее осознаваемый, зато более тиражируемый. Причем отнюдь не как миф, но как набор убеждений, якобы определяющих образ жизни. Да, вот сейчас. В уже две тысячи двадцатом году. И проблема даже не в том, что набор убеждений этот несколько не вяжется даже с моделями обуви и белья, я не говорю про стиль жизни в целом. Проблема в том, что внутри себя оный набор убеждения противоречив и мозаичен настолько, что в единую картину его собрать нереально. Даже если за образцы взять полотна сюрреалистов.

Не верите? Освежите в памяти пост со словарем и обратите внимание на даты. А после этого отдайте себе отчет в том, что все перечисленные понятия касались довольно узкой социальной прослойки. И состояла она из людей, обладавших средствами на все эти милые глупости или знакомых с теми, у кого эти средства есть на себя и на того парня. Или на ту девушку.

И в этом месте мы с вами сделаем не вполне обычный ход. Мы временно выведем из уравнения флирта экономическую составляющую и обсудим темы, прямо связанные с гендером. Но перед тем, как это делать, я вам объясню, почему я предлагаю поступить именно так.

Дело в том, что буржуазное общество – это первое в истории общество, полагающее гендер не привилегией, а обязанностью. Гендер – пожалуй, единственное, что буржуазия не сумела отобрать у аристократии, потеснив ее с верхушки социальной лестницы. Вообще с привилегиями аристократии, перешедшими в руки буржуазии, получилось очень смешно и немного неприлично. Как только представителям “простых сословий” после упразднения этих самых сословий стало можно пить то же самое пиво, что раньше предназначалось только для баронов, и носить тот же самый шелк, который раньше был дозволителен только для герцогов, они немедленно принялись делать это так активно, как аристократия не делала никогда. Нельзя сказать, что аристократия так вообще не делала – делала, и “эдикты о роскоши” тому подтверждение, но недостаточный уровень развития производства и транспорта все-таки мешал им размахнуться так, как могло себе позволить купечество девятнадцатого века. Гендер был одной из самых важных позиций, в отношении которых купечеству хотелось потеснить аристократию особенно сильно. Этот конфликт оказался основной темой оперетты и романтической литературы, светских сплетен и газетных статей. Памфлет как стиль уже давным-давно сгинул и занесен песком времени, но поверьте, что кроме политики, этот стиль эксплуатировал в равной мере и тему неравных связей. И формировал новые нормы.

С которыми, кстати сказать, была порядочная каша. Или, если вам так больше понравится, тот еще винегрет. Неравные связи осуждались (вопрос, а кем они осуждались, остается открытым), но встречались чуть не чаще браков. Неверность порицалась (тот же вопрос о личностях порицающих, и тоже открытый), но быть в браке с одним человеком, жить с другим, растя детей от третьего и любя при этом четвертого, было частью реалий с шестидесятых годов девятнадцатого века, – и хоть бы кому это помешало общаться или заключать контракты. Гражданские права женщин были весьма формальны, но мужской мир тем не менее крутился именно вокруг них. Вливаясь в мир мужчин через профессиональную деятельность, женщины как бы теряли свою гендерную принадлежность, но это мало волновало тех из них, кому была важна именно профессиональная самореализация. Венценосные семьи пока еще успешно конкурировали с лицами на афишах – пока еще театральных, в основном, – но постепенно сдавали позиции. Кстати, театр, как профессиональная среда, на гендер не посягал, да и кино вслед за ним, и у этого были свои вполне очевидные причины, связанные с идеологической неготовностью буржуа брать образцы поведения и стиля у аристократии.

Сориентироваться в этой пестрой и неструктурированной сумме обстоятельств и не выглядеть глупо было той еще задачей. Фабьена Каста-Розас делает в своем исследовании попытку собрать все, что я перечислила уже и то, что я еще только назову в следующем посте цикла, в некую единую и непротиворечивую картину. Получается у нее – на общем фоне – еще вполне позитивно и логично. Но к действительности, к сожалению, ее построения относятся очень по касательной. Точно так же, как и фактор сифилиса, она пропускает фактор стремительного устаревания не только правил и регламентов социального взаимодействия, но и целей и ценностей, которые в двадцатом веке меняются не однажды даже в течение десятилетия. ЛЮБОГО десятилетия. Пытаясь связать все явления в одну картину, автор неизбежно упрощает происходящее и описывает перечисляемые события с точки зрения, совершенно не соответствующей историческим реалиям. Но сама попытка нанизать события и изменения на одну нить не может не вызывать уважения.

Итак. По мнению Фабьены Каста-Розас, с конца девятнадцатого века по примерно тридцатые годы флирт развивался как формат общения молодежи, делая поведение юношей и девушек, с одной стороны, более естественным, а с другой – менее нравственным. Флирт в эти годы формировался как игра с определенными правилами и определенными целями, самая важная из которых – развлечение, но в особом смысле. Назначение флирта – отвлечься от так называемой “дурной рефлексии“, поверяющей все поступки молодого человека по самым ханжеским и ретроградским из возможных мерок. Эта особенность эмоциональной и интеллектуальной жизни личности присуща только людям Новейшего времени, и подробно ее имеет смысл разбирать в другом цикле, который я уже не раз успела пообещать: “История невроза”. Но упомянуть ее непременно надо, иначе картина будет не просто неполна, а потеряет чуть не треть своего смыслообразующего содержания. Разумеется, Фабьена Каста-Розас на этом акцента не делает, во всяком случае такого. Но сам тезис “флирт как развлечение, в смысле – отвлечение от себя самого” она озвучивает достаточно четко. Следующее по значимости назначение флирта – это легитимный опыт глубокого телесного контакта, более глубокого, нежели дозволено этикетом.

И это очень важно для людей начала века. С прикосновениями в их коммуникациях, назовем вещи своими именами, чуть хуже, чем “никак”. Потому что любое прикосновение – это не просто сообщение, это декларация о намерениях с двумя печатями и пятью подписями – двух участвующих сторон, свидетелей с каждой стороны и совокупного общественного мнения. Ну или того, кто в данный момент на него больше похож. Флирт – единственный формат, который хотя бы дает регламент, позволяющий прикосновения, не значащие ничего – то есть их значение вольны определять сами участники коммуникации. Исследование границ допустимого и меры ответственности за сказанное и сделанное – это содержание флирта “изящной эпохи” и третья его цель в этот период.

Но кроме целей и форм есть и результат. Для буржуа достаточно страшный. Фабьена Каста-Розас определяет его как “понижение общественного статуса”. Разумеется, она тут же опять объединяет в один слой буржуазию и аристократию, на этот раз в стремлении отделиться от “народа”, под которым автор понимает только и сугубо чернь. Разумеется, в этом месте на буржуазию опять будут натянуты нормы аристократии. Не то чтобы буржуа сами не делали это с удручающей регулярностью на всем протяжении “изящной эпохи” и ранее, но автор “Истории флирта“, пожалуй, делает это с уникальной позиции: она единственная из всех, чьи рассуждения и выкладки по вопросу мне доводилось читать, ни словом не обмолвилась о том, что костюмчик “не сидит”. И единственная из всех искренне не видит разницы между аристократами и буржуа. Об этой разнице мы поговорим в следующий раз, а пока листаем дальше. В ту же самую “изящную эпоху” Европа (и Россия, кстати, тоже) обнаруживает, что народная традиция куда-то протерялась – и начинает судорожно ее искать. Одновременно жестко отделяя найденное от привычных повседневных форматов поведения и деятельности. Россия поступает иначе, но о ней у Фабьены Каста-Розас нет ни слова, промолчу и я. В Европе же – точнее, в европейских привилегированных кругах (аристократия, буржуа и богема) происходит процесс, который автор книги описывает две страницы, а я определю в два слова: “сакрализация черни“. При одновременно сохраняющемся презрительном и отчужденном отношении к ее представителям. Нет, никому не мешает, не беспокойтесь, это всего лишь рождается сюрреализм. Флирт в этот период как бы расслаивается и обретает признак, казалось бы, утраченный после буржуазных революций: качество.

Нет, это не значит, что флиртовать начинают лучше. Это значит, что флиртовать начинают по-разному. Разумеется, возрождается и “светский” флирт, но совершенно не в том виде, в каком он возник века назад. Правила игры прекрасно известны, вопрос лишь в том, как долго продлится партия и как будет выглядеть процесс. В гостиных и театральных фойе, в ресторанах и на ипподромах это красиво настолько, что почти не уступает куртуазным образцам. В кафе-шантанах и опереттах попроще и побыстрее. В вокзальных рюмочных и дешевых отелях весь процесс с первого взгляда до финального “когда-нибудь снова” занимает от трех дней до двух часов. Если, конечно, везет. Потому что предусмотрен и второй вариант развязки: расплата за полученное согласие. Обеспечивается он простейшим образом. Тет-а-тет нарушается взбешенными родственниками (отцом или братом в идеальном случае, мужем в случае похуже, в самом низкопробном варианте драмы – сутенером), выдвигающими требование платить за нанесенный ущерб. Французы и англичане приписывают это поведение “долларовой аристократии” – американцам, приезжающим в Европу для участия в светских сезонах, агрессивно нелюбимым всем европейским светом, включая русское купечество, к которому в Европе отношение тоже не слишком однозначно. Но выходцы из Нового Света “несут с собой “тошнотворную заразу отрицания и порчи“, которая отравляет души юных девушек” и “участвуют в отвратительной работе, которая уже пролстолетия ведется против наших верований и наших христианских традиций” – цитирует автор некого монсеньора Боло, судя по риторике, католического священника. Для иллюстрирования позиции противников флирта он очень удобен: сама Каста-Розас определяет его как крайнего консерватора и ксенофоба. Между прочим, это происходит в те самые годы, когда над жеманством уже смеются, а либертинаж из жизненной позиции избранных становится модным форматом самопредъявления, хотя таких слов тогда, конечно, еще не говорят и даже не знают. Как что говорят о флирте хранители нравственности? “Простонародные ухватки”, “убийственная распущенность”, “вульгарность чувств” – примерно это. И еще одно, очень важное. “Нравственное извращение любви”. Тут и правда место очень тонкое. Флирт предполагает форму общения, позволяющего получить доступ к прикосновениям, в том числе интимным, но не содержание. Чувства в это общение вполне могут и не входить. И это возмущает поборников нравственности.

Разумеется, к мужчинам отношение менее строгое, чем к женщинам. В первую очередь из-за очередной теории разницы полов. “В самом деле, ведь принято считать, что мужчина живет головой, интеллектом, способностью производить и творить, а главные побуждения женщины идут от сердца”. Победивший культ мадонн требует возвести в идеал женщину, “способную забыть о себе в пользу тех, кто ее окружает”; “всегда, во всех случаях, она – та, что рожает, питает, заботится, утешает плачущих и закрывает глаза почившим, она – великая утешительница мужчин, принимающая на себя и врачующая их все их скорби… никогда не показывая, что у нее есть и свои собственные”. Флиртующая женщина в этом контексте не может восприниматься иначе чем как предательница, изменяющая своего естественному предназначению. Супружеская измена и даже проституция оказывается для хранителей нравственности более приемлемой чем флирт только потому, что флирт предполагает за женщиной право на контакт со своими потребностями и интересами.

К началу двадцатого века тональность обвинений меняется, формулировки тоже. Флирт называют как минимум “бессодержательным”, определяют его как “болезненную пародию” на чувство. Что до более серьезных и развернутых претензий – вот вам несколько цитат. “Флирт обеспечивает удовольствие любовной победы там, где нет ни любви, ни желания. Флирт – это любовное завоевание, желание внушить любовь, нимало не испытывая ее. Во флирте каждый из противников мнит, что обманывает другого, но не может вообразить, что сам окажется обманутым, про себя смеясь над любовной чепухой, которою городит, он не замечает иронии тех, кто его слушает”. Флирт “почти всегда и при том умышленно ограничивается лишь внешними пустячками любви”. Далее идут сравнения с онанизмом, вред которого утверждался и на протяжении “изящной эпохи”, и далее, до самой Первой мировой войны.

Автор книги утверждает, что причина осуждения флирта в Изящную эпоху кроется в том, что это поведение противоречит традиционному распределению гендерных ролей. Моя позиция, видимо, недостаточно близка к феминистической платформе, чтобы согласиться с этим заявлением, тем более, что оно справедливо разве что для того самого привилегированного сословия, которое и отказывается принимать флирт как часть допустимого поведения.

Все меняет Первая мировая война.

История флирта-15. Все-таки о книге.: 21 комментарий

  1. Спасибо!
    А не на той ли грядке “не помним, с чем связано, но так красивенько” растёт картинка “правильной” сервировки стола — когда с десятком вилок, дюжиной тарелок и бокалов и т.п.? Особенно забавно, что картинку и “правила уважающего себя человека” предлагает контора, торгующая недешёвыми наборами посуды, которые покупают ради желания ощутить себя приличным человеком те, кто привык есть на бегу незнамо что…

    1. Для начала, грядки давно уже нет. Те, которые были в начале века, сперва раздолбаны артобстрелами Первой мировой, потом проутюжены танковыми гусеницами Второй. А после утоптаны сапогами внутренних войск во время подавления студенческих волнений шестидесятых.
      Далее, столовый этикет существует только до тех пор, пока он функционален, и с тех лет, о которых говорится в выкладке, он под давлением внешних обстоятельств успел измениться четырежды. Элементы сохранились, конечно, но только элементы. Общий рисунок столового этикета теперь уже другой, чем даже в восьмидесятые годы двадцатого века. Полная сервировка сейчас для среднего нормального человека – это не просто праздничный обед, это пафосный праздничный обед для гостей по особому случаю. Во всех остальных случаях обед с такой сервировкой – это работа. Чаще всего работа дипломата или представителя высших эшелонов власти.
      Идею, вынесенную в рекламный месседж, попятили у немногих представителей европейской аристократии, упорно державшихся за рутины (и отчасти правильно делавших) в годы Второй мировой. Впрочем, если контора русская, возможен вариант: попятить ее могли у ссыльных “бывших” или “лишенцев”, так называли представителей привилегированных сословий, после Октябрьской революции лишенных не только привилегий, но и гражданских прав. И, скорее всего, зная уровень нынешних рекламных копирайтеров, они еще и не поняли, что попятили.

  2. “Флирт обеспечивает удовольствие любовной победы там, где нет ни любви, ни желания. Флирт – это любовное завоевание, желание внушить любовь, нимало не испытывая ее. Во флирте каждый из противников мнит, что обманывает другого, но не может вообразить, что сам окажется обманутым, про себя смеясь над любовной чепухой, которою городит, он не замечает иронии тех, кто его слушает”

    Это же Ирэн Адлер?

    1. Вот интересно, в каком это месте это про Ирэн Адлер? В Шерлока она по сюжету влюбилась вполне искренне, потому и “флиртовала” с ним совершенно топорно: появление в голом виде и многократные приглашения на ужин, волшебное появление в его постели – это не игра намеками, а совершенно открытое приглашение, регулярно остававшееся без ответа. Она влюбилась, потому и проиграла в конце концов в криминальной игре. Клиентам своим она не собирается “внушать любовь”, а совершенно четко оговаривает, что ее услуги – платные и вся игра в любовь играется четко в оплаченном месте в оплаченное время 🙂 И Шерлок с ней не флиртовал 🙂 С Джанин он флиртовал, кстати, в совершенно том смысле, о котором в цитате говорится. И Джанин понимала, что ничего не выйдет из поцелуев и даже совместного нахождения в ванной и Шерлок понимал.

          1. Говорить о произведениях на основе их современных экранизаций мне кажется не более корректным, чем судить о “Ромео и Джульетте” по “Вестсайдской истории”.
            Экранизация, в целом – это самораскрытие режиссера, в котором исходное произведение не более чем проективный тест.
            Если их еще и больше одной, то говорить о герое _экранизации_, а не исходного произведения, не упоминая об этом, просто по умолчанию – дело вдвойне рискованное. Особенно тут.
            Последствия могут быть такими:
            – уход в офф-топик (ну потому что это офф-топик и есть)
            – демонстрация даже не некомпетентности (это бы бог с ним, в конце концов эти выкладки затем и нужны, чтобы те, кто их читает, в итоге знали немного больше, чем до прочтения), а неспособности отличить тему обсуждения и иллюстрации к ней от, хм, позиций и мнений на тему сторонних лиц, ничем не подкрепленных.
            – демонстрация неспособности самостоятельно отсортировать информацию по критерию соответствия теме.
            И второе и третье – реально беда, потому что без этой способности читать то, что тут выкладывается даже открыто – зряшная трата времени. Соответственно, я и админы можем сделать вывод о том, что более сложные выкладки этому гостю, пожалуй, пользы не принесут.

            1. Простите, я вижу, что я действительно не в форме для комментирования тут, увы. Если мне будет позволено остаться зарегистрированным пользователем в режиме молчаливого привидения, буду рада.

    2. Что касается именно этой героини – она не флиртовала ни с одним из своих мужчин. Если говорить о книжной версии, то дело обстояло так. С ней флиртовал король Богемии, и она, не смея ему отказать, не могла ответить на чувства Шерлока, хотя, как выяснилось из рассказа, он вполне мог рассчитывать на взаимность. Что касается остальных – она могла изобразить флирт или реакцию на флирт, за деньги или согласно другим договоренностям, но ради собственного удовольствия не флиртовала, и именно это дает Шерлоку, человеку своему времени и англичанину, ею восхищаться и искренне считать ее порядочной женщиной, хотя и “на свой лад”.

      1. Прошу прощения. Каким словом адекватно обозначить то, что оригинальная Ирен Адлер демонстрировала по отношению к Холмсу?
        Понятно, что это ни в каком смысле не флирт. Понятно, что это “ты мне интересен” и очень гендерное. Но как его назвать?

  3. Я правильно понимаю, что идея “особой чистоты простонародья”, всех этих ” неиспорченных дикарок” в сравнении с “искусственными дамами” – оно оттуда? От отсутствия контакта с собой? И как следствие – неизбежное разочарование, когда “дикарка” цивилизуется – ну или ставит любимого перед последствиями его действий?

    А вот по поводу “буржуазия не смогла присвоить гендер” я немного не понял…

    1. Да, корни идеи противопоставить цивилизованность естественности растут именно из буржуазной модели.

      С гендером история особая. Дело в том, что у аристократов он демонстративен в силу самой позиции аристократа. То есть любой аристократ средневековья знает, что в его жизни будет ряд ситуаций, когда он должен будет “работать кавалером”, а она, соответственно, “работать дамой”. И он должен будет эти ситуации пройти наряду, – и чаще всего одновременно, – с другими ситуациями, в которых ему придется работать управленцем, и с третьими, в которых он точно также будет обязан работать “лицом” своей земли, своих людей и своей фамилии. Поэтому дворянская версия гендера, уже отличается от народной, а аристократическая (это для тех, кто не просто дворянин, а еще и придворный – кавалер или фрейлина двора) имеет еще ряд отличий. И основная задача аристократии – создавать модели поведения, которые потом без вариантов будут скопированы теми, кто находится ниже его по социальной (феодальной) лестнице. Полный проход модели “от верха до низа” социальной лестницы занимал, кстати, около двух сотен лет, пока люди не придумали кино.
      Когда буржуа получили права (то есть после упразднения сословий), первое, что они сделали – попытались стать круче аристократов, то есть богаче и известнее. Делалось это с волшебной незамутненностью: через договорные браки, где одна сторона (аристократы) предоставляла имя, а вторая (буржуа) – деньги, и ни с одной из сторон не было даже минимальной симпатии, через покупку родовых имений, через не самые честные торговые сделки… я не буду перечислять все, ладно? Цель у этих действий была довольно забавной: буржуа хотели попасть в тот узкий круг, куда раньше им был заказан вход. И попадали. И пытались там диктовать условия. Начали, конечно, с попыток играть социальные роли так, как это делали аристократы. Результаты поначалу были чудовищны и смехотворны: этикет аристократов шел буржуазии не больше, чем корове черкесское седло. Потом этикет упростился первый раз, а аристократия пообвыклась и приняла меры, но это уже другая история.

        1. Насколько я понимаю, идентичность, это занячимая роль которую играют выполняя характерные для этой роли действия.

          Если результат игры в роли авторизуется как свой, то роль становится значимой. Становится идентичностью.

      1. О, спасибо, так понятнее.
        “Полный проход модели “от верха до низа” социальной лестницы занимал, кстати, около двух сотен лет, пока люди не придумали кино.” – а часом не с этим ли связано то, что народный костюм весьма похож на придворный двухсот-трехсотлетней давности? За исключением того, что сделан из тех материалов, что были в доступе.

Добавить комментарий